Чай остыл. Матя отставил стакан.

Сегодня все решится.

В коридоре застучали каблуки – Алмазов ставит ногу сначала на каблук, потом на носок – получается особый постук.

– Проснулся?

– Доброе утро. Хочешь чаю?

– Чаю? В такой день? Лейтенант – бутылку коньяку из моей машины! Живо!

– Слушаюсь, товарищ комиссар госбезопасности!

– Нарком как себя чувствует?

– Трепещешь, профессор?

– Не смейся.

– Какой там смех. Вчера, когда он… – Алмазов оглянулся на дверь. – Я чуть не обосрался. Даже если он что и помнит – то предпочтет забыть. А мы с тобой?

– Нас там не было.

– Молодец, быть тебе академиком. Что нового открыли наши буржуазные коллеги?

– Тебе же все переводят.

– Хочу услышать из твоих уст.

– Вот-вот поднимется большая паника.

– Я тоже так думаю. – Алмазов сидел нога на ногу, сапоги блестят и пахнут ваксой – в маленькой комнате этот запах неприятен. – Но они опоздали. Опоздали?

– У них нет института.

Лейтенант шагнул в комнату – в одной руке бутылка коньяку.

– Закуску прикажете?

– Обойдемся. Уходи и закрой за собой дверь.

Алмазов разлил коньяк – в стакан и кружку.

– Я не буду, – сказал Матя. – Голова сегодня должна быть чистой.

– Вот и прочисти.

Алмазов выпил до дна – он много пил в последние месяцы, он трусил. Матя только пригубил. Он хотел видеть все – как идущий на первое, чистое свидание.

Когда они спустились к машине Алмазова, Матя сказал:

– Напомни мне, чтобы всем раздали черные очки. Это важно.

Андрей спал плохо – войлок сползал с него, открытые части тела, хоть он и не раздевался, мерзли, ему казалось, что он гибнет в степи или спасается от волков.

Но проспал он долго – так измотался за предыдущий день. Когда проснулся – уже было светло.

Оттого что слишком много снов и видений мучили его ночью, он не сразу смог вычленить себя из сна, из очередной погони, и потому топотом преследователя показались сначала тяжелые, хоть и осторожные шаги Айно на лестнице за прикрытой дверью, шепот, тихий голос, короткий смех Альбины… Предательница!

Андрей вскочил, отбросил войлок, и это движение было услышано Айно. Тот сразу заглянул в комнату и спросил:

– Будете пить чай, господин Берестов?

Андрей не ответил. Отвернулся к окну.

– Альбина, налей Андрюше чаю в кружку, – сказал Айно.

Андрей встал, готовый отказаться от жалкой подачки. «Почему они, проведя ночь в похотливых объятиях, имеют право вторгаться в его комнату? Я же не просил чаю!»

Оказалось, последние слова он произнес вслух.

– Я не буду обижаться, – сказал Айно. – И ты не обижайся. Мы не знаем, сколько будем жить. Наверное, надо жить хорошо?

Андрей посмотрел на Айно. Тот стоял в дверях, заполняя собой весь дверной проем, громадный, неуклюжий, белобрысый и краснорожий. Он протягивал Андрею кружку с дымящимся кипятком. В другой руке держал кусок хлеба.

Еще не простив Айно и тем более измены Альбины, Андрей сказал, как ему показалось, – с достоинством и холодно:

– Поставь на топчан. Мне надо вниз.

И тут Альбина засмеялась. «Вниз» прозвучало как желание снизойти с горы к трепещущему человечеству, а не к грязному ведру, стоящему у прилавка недостроенного магазина.

Андрей понял причину смеха, покраснел и прошел быстро на лестницу и вниз, толкнув Айно так, что тот чуть не выплеснул кипяток.

Все это было глупо, наивно и стыдно, но признаться в том Андрей не мог. Когда он возвратился наверх, там никого не было – Айно с Альбиной ушли к себе… он мысленно повторил – «они ушли к себе», и это было как бы примирением с той махонькой трагедией, что произошла в его жизни. И хорошо сделали, что ушли, – не надо ни с кем разговаривать.

Небольшой костер, который Айно развел за прилавком, уже был затушен и затоптан, Андрей растер подошвой последние угольки. Сейчас день, сейчас никто не заметит дыма.

Кружка с кипятком и кусок хлеба были на краю топчана – Андрей уселся и с наслаждением выпил горячую воду не спеша, все меньшими глотками, и хлеб откусывал так, чтобы его хватило до конца кружки.

И чем дольше он пил, тем смиреннее и разумнее относился к окружающему миру. С половины кружки к нему вернулось чувство юмора, и он смог представить, каким казался со стороны: грозный мальчик, топающий ножкой, – кто посмел отобрать у меня мою женщину? Ведь ее выдали мне на ночное пользование по личному указанию товарища комиссара! Андрюша, ангел мой, кто тебе сказал, что Альбина тут же бросится в твои объятия? Потому что ты моложе Айно? Потому что ты интеллигентный? Потому что ты русский, а он чухна немытая? А что ты знаешь об Айно, кого ты видел в нем, черт побери?

Они сидят наверху и тихо переговариваются. Они чувствуют себя виноватыми перед ним. Иначе они были бы здесь и разговаривали с ним. Они ждут, что он скажет. Смешно. А интересно, сколько этой Альбине лет? Не меньше тридцати. Как только он про себя произнес это местоимение «этой», он отдалил себя от недавно желанной добычи. «Сверхплановая пайка, мне дали пайку… Интересно, а почему они создали из нас семьи, – кто и почему-то думал об этом? Чтобы все было как положено? Как в настоящую войну?»

– Эй! – крикнул Андрей, зная, что наверху они слышат. – Я схожу в город, посмотрю, что там творится, хорошо?

В ответ раздались частые шаги Айно – вот он в дверях, быстро прибежал, будто ждал зова.

– Хочешь, пойду с тобой?

– Два человека всегда заметнее, – сказал Андрей. – Надо посмотреть большой подвал. Он есть под кирхой, это я точно помню – его бетонировали.

– Если его еще не залило водой. Я пойду с тобой.

– Я боюсь оставаться одна, – сказала Альбина.

Она подошла незаметно, встала рядом с Айно, на полшага сзади, и, просунув вперед узкую ладонь, взяла его за пальцы. Она не доставала ему до плеча. Айно чуть качнулся к ней, но не более.

Андрей не решил, что им ответить, как услышал с улицы приближающийся механический мегафонный голос:

– Граждане заключенные, всем оставаться в своих домах. Внимание гражданам заключенным! Все, кто без разрешения покинет свои дома до двенадцати ноль-ноль, будут подвергнуты наказанию.

Он ринулся к окну. По площади медленно ехала танкетка. В открытом люке стоял командир с мегафоном и повторял:

– Внимание, немедленно возвратиться к дому!

– Это еще что за черт? – сказал Андрей.

– Я кому сказал, сука! – завопил командир.

От ратуши через площадь бежал зэк, вроде бы Аникушин.

Танкетка по приказу командира развернулась и под его мат, усиленный мегафоном, помчалась, подпрыгивая на неровностях мостовой, к Аникушину и принялась гонять его по площади. Аникушин почему-то заткнул уши ладонями и носился зигзагами.

Наконец ему удалось заскочить в ратушу, и танкетка поехала дальше.

– Внимание! – монотонно повторял командир. – Всем оставаться в своих домах до двенадцати часов. Тогда будет привезен горячий обед.

Голос его удалялся по улице, и, когда танкетка выехала на разбитую дорогу, ведущую к железнодорожным тупикам, командир замолчал.

– Почему надо быть в доме? – спросил Айно.

– И именно до двенадцати? А что будет в двенадцать? – спросила Альбина. Лицо у нее было помятое, у глаз и губ морщинки, под глазами угадывались мешки – всего этого вчера Андрей не видел. И волосы были темными у корней и светлыми в полураспустившихся завитках.

– Они могут врать про двенадцать, – сказал Андрей. – Поэтому я предлагаю перебраться в подвал под кирхой.

– Сейчас? – спросила Альбина. – Сейчас нельзя. Они приедут и нас накажут.

– Вот и надо это сделать раньше, чем они вернутся нас наказывать, – сказал Андрей. – Пошли.

– Так идти нельзя, – сказал Айно. – Надо взять теплые вещи. А может быть, там вода?

– Вряд ли, – сказал Андрей. – В кирхе никто не живет.

– Альбина, – сказал Айно. – Ты подожди здесь. Мы посмотрим, как там. Я приду за тобой.