Вы желаете знать мое понятие о Жуковском, т. е. нечто в роде portrait

littéraire et historique {литературного и исторического портрета (фр.).}. Я никогда

ничего не писала, кроме писем, и мне трудно теперь писать. Однако вот мое

мнение. Жуковский был в полном значении слова добродетельный человек,

чистоты душевной совершенно детской, кроткий, щедрый до расточительности,

доверчивый до крайности, потому что не понимал, чтобы кто был умышленно

зол. Он как-то знал, что есть зло en gros {в целом (фр.).}, но не видал его en détail

{в частности (фр.).}, когда и случалось ему столкнуться с чем-нибудь дурным.

Теорией религии он начал заниматься после женитьбы; до тех пор вся его религия

была практическое христианство, которое ему даровано Богом. Он втуне принял и

втуне давал: и деньги, и протекцию, и дружбу, и любовь. Те, которые имели

счастье его знать коротко, могут отнести к нему его же слова:

О милых спутниках -- и т. д.28

Разговор его был простой, часто наивно-ребячески шуточный, и всегда

примешивалось какое-нибудь размышление, исполненное чувства, причем его

большие черные глаза становились необыкновенно выразительны и глубоки. <...>

ИЗ "ЗАПИСОК"

Когда после первых родов императрицу послали в Эмс, она жила на

перепутье два месяца в своем милом Берлине и очень веселилась. Тогда дан был

знаменитый праздник Ауренцоб, или Магическая Лампа1. Государыню носили на

паланкине; она была покрыта розами и бриллиантами. Многочисленные ее

кузины окружали ее; они брали ее крупные браслеты и броши и были точно

субретки в сравнении с ней. В их свите был Жуковский и Василий Перовский2,

который надеялся затопить свое горе в блеске и шуме двора. Когда он узнал, что

Софья Самойлова вышла замуж за Алексея Бобринского, он не мог скрыть своего

огорчения и, в избежание шуток, прострелил себе указательный палец правой

руки. Он мне сам сказал: "Графиню Самойлову выдали замуж мужики, а у меня

их нет; вот и все". Он мне рассказывал всю историю, как они садились за столом в

Павловске против Софьи Самойловой, делали шарики и откладывали с

Жуковским по числу ее взглядов.

ИЗ "АВТОБИОГРАФИИ"

<...> Я вздумала писать масляными красками деревья с натуры, но

Жуковский меня обескуражил, сказав, что мои деревья похожи на зеленые

шлафроки.

<...> Почти все вечера я проводила всегда у Карамзиных. Екат<ерина>

Андр<еевна> разливала чай, а Софья Ник<олаевна> делала бутерброды из

черного хлеба. Жуковский мне рассказывал, что когда Н<иколай> М<ихайлович>

жил в китайских домиках, он всякое утро ходил вокруг озера и встречал

императора с Александром Николаевичем Голицыным. Император

останавливался и с ним разговаривал иногда, а Голицына, добрейшего из

смертных, это коробило. Вечером он часто пил у них чай. Екат<ерина>

Андр<еевна> всегда была в белом капоте, Сонюшка в малиновом балахоне.

Пушкин бывал у них часто, но всегда смущался, когда приходил император. Не

любя семейной жизни, он всегда ее любил у других, и ему было уютно у

Карамзиных: все дети его окружали и пили с ним чай. Их слуга Лука часто сидел

как турка и кроил себе панталоны, государь проходил к Карамзиным, не замечая

этого. "Карамзин, -- говорил Жуковский, -- видел что-то белое и думал, что это

летописи". У нас завелась привычка панталоны звать "летописи". Жуковский

заставил скворца беспрестанно повторять: "Христос воскрес". Потом скворец

ошибется и закричит: "Вастиквас", замашет крыльями и летит в кухню.

Александра Федоровна терпеть не могла Наполеона. Государь [Николай] часто

его хвалил. Княгиня Трубецкая, чтобы польстить государыне, сказала: "Это был

тиран, деспот". Догадалась, что сказала невпопад, и сконфузилась. Я Жуковскому

сказала: "Эта дурища при слове "деспот" сконфузилась, и с ней сделался

"вастиквас". Все это было принято в нашем арго. <...>

Жуковский <...> говорил [мне]: "Прелестная Иосифовна, потому что вы

прямо дитя от Иосифа Прекрасного, [почему] гневаетесь на меня, свиную

образину?" <...>1

Тогда у Карамзиных вечером собирались те, что мы называем les jeunes

gens distingués (избранные молодые люди). <...> Что касается дам, всякий вечер

там были три графини Тизенгаузен, племянницы Палена, m-me Карамзина очень

сблизилась в Ревело с их матерью. Они были очень красивы, но у них были

слишком длинные ноги, и Жуковский сказал о них: "Они очень хороши, но жаль,

что нижний этаж вверх просится".

Жуковский просил меня познакомиться с Николаем Ивановичем

Тургеневым. <...> Я очень хорошо знаю и часто вижу его брата Александра, он

очень дружен с Жуковским. Однажды на вечере императрицы государь мне

сказал: "Вы часто видаете Тургенева, это враг нашей фамилии". -- "В. в., неужели

вы думаете, что если бы я была в этом убеждена и если бы он когда-нибудь

осмелился сказать слово против вас, я бы его принимала? Это прекрасный, но

заурядный человек, он презабавный болтун. Однажды он говорил Жуковскому:

"Я искал Бога в природе, в храмах..." -- "И все ты врешь, -- сказал Жуковский, --

никогда и нигде ты его не искал". -- "Да, -- сказал император, -- Жуковский

уговорился с ним ехать за границу, наставник моего сына едет с этим

либералом"". Я Жуковского предупредила, он пошел к императрице, которая

всегда улаживает его промахи, и тем дело кончилось. Он страдал сильным

геморроем и поехал в Швейцарию со своим другом, безруким Рейтерном,

который прекрасно пишет левой рукой акварели. Он ему выхлопотал пенсию2.

<...> я забыла тебе сказать то, что никому никогда не говорила: Жуковский хотел

на мне жениться. -- "И ты предпочла Смирнова?" -- "Аттанде-с, аттанде-с, Смирнов тогда не показывался на нашем горизонте и преспокойно веселился во

Флоренции. Жуковский вечно шутит. Я ходила вокруг озера и слышу поодаль

голос: он был у греческого мостика -- и кричит мне: "Принцесса моего сердца, я

сделан генералом, хотите быть моей генеральшей?" -- "Сама генеральша, прежде

вас, фрейлины -- 4-го класса". В этот день Плетнев приехал давать уроки великим

князьям, и мы его пригласили к нам обедать. После обеда он мне вдруг говорит:

"Вы начинаете скучать во дворце, не пора ли вам выйти замуж?" -- "За кого? Разве

за камер-лакея, кроме уродов вроде флигель-адъютанта Элпидифора Антиоховича

Зурова или Юрьевича, мы никого не видим". -- "А Василий Андреевич? Он мне

дал поручение с вами поговорить". -- "Что вы, Петр Александрович, Жуковский

тоже старая баба. Я его очень люблю, с ним весело, но мысль, что он может

жениться, мне никогда не приходила в голову. Да я не хочу выходить замуж, а что

мне скучно, так я скучаю, недаром Пушкин говорит:

Что ж делать, бес,

Вся тварь разумная скучает"3.

Потом уж я была замужем, по обыкновению, сидела у лампы, пришел

Жуковский, и болтали до десяти часов; уходя, он мне сказал: "Вот видите, как мы

приятно провели вечер, это могло быть всякий день, а вы не захотели". -- "Бедный