<...> Письмо Жуковского наконец я разобрал. Что за прелесть чертовская
его небесная душа! Он святой, хотя родился романтиком, а не греком и
человеком, да каким еще! <...>
А. А. Бестужеву. Конец мая -- начало июня 1825 г. Из Михайловского в
Петербург
<...> Век Екатерины -- век ободрений: от этого он еще не ниже другого.
Карамзин, кажется, ободрен; Жуковский не может жаловаться, Крылов также.
<...>
Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в
роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати
рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. С Державиным
умолкнул голос лести -- а как он льстил? <...>
Прочти послание к Александру (Жуковского 1815 года). Вот как русский
поэт говорит русскому царю25.
А. А. Дельвигу. Первые числа (не позже 8) июня 1825 г. Из
Михайловского в Петербург
<...> что делает Жуковский? Передай мне его мнение о 2-ой главе
"Онегина" да о том, что у меня в пяльцах. <...>
П. А. Вяземскому. 25 мая и около середины июня 1825 г. Из
Михайловского в Москву
<...> Но ты слишком бережешь меня в отношении к Жуковскому. Я не
следствие, а точно ученик его, и только тем и беру, что не смею сунуться на
дорогу его, а бреду проселочной26. Никто не имел и не будет иметь слога,
равного в могуществе и разнообразии слогу его. В бореньях с трудностью силач
необычайный. Переводы избаловали его, изменили; он не хочет сам созидать, но
он как Voss -- гений перевода. К тому же смешно говорить об нем как об
отцветшем, тогда как слог его еще мужает. Былое сбудется опять27, а я все чаю в
воскресении мертвых. <...>
И. Ф. Мойеру. 29 июля 1825 г. Из Михайловского в Дерпт
Сейчас получено мною известие, что В. А. Жуковский писал вам о моем
аневризме и просил вас приехать во Псков для совершения операции28; нет
сомнения, что вы согласитесь; но умоляю вас, ради Бога не приезжайте и не
беспокойтесь обо мне. Операция, требуемая аневризмом, слишком маловажна,
чтоб отвлечь человека знаменитого от его занятий и местопребывания.
Благодеяние ваше было бы мучительно для моей совести. Я не должен и не могу
согласиться принять его; смело ссылаюсь на собственный ваш образ мыслей и на
благородство вашего сердца.
Позвольте засвидетельствовать вам мое глубочайшее уважение как
человеку знаменитому и другу Жуковского.
П. А. Вяземскому. 10 августа 1825 г. Из Михайловского в Ревель
<...> Жуковский со мной так проказит, что нельзя его не обожать и не
сердиться на него. <...>
Ему же. 13 и 15 сентября 1825 г. Из Михайловского в Москву
<...> зачем не хочу я согласиться на приезд ко мне Мойера? -- я не
довольно богат, чтоб выписывать себе славных докторов и платить им за свое
лечение, -- Мойер друг Жуковскому -- но не Жуковский. Благодеяний от него не
хочу. <...>
Ему же. Около 7 ноября 1825 г. Из Михайловского в Москву
<...> Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию29, -- навряд,
мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех
моих ушей под колпак юродивого. Торчат! <...>
В. К. Кюхельбекеру. 1--6 декабря 1825 г. Из Михайловского в Москву.
<...> Не понимаю, что у тебя за охота пародировать Жуковского30. Это
простительно Цертелеву, а не тебе. Ты скажешь, что насмешка падает на
подражателей, а не на него самого. Милый, вспомни, что ты если пишешь для нас,
то печатаешь для черни; она принимает вещи буквально. Видит твое неуважение
к Жуковскому и рада. <...>
П. А. Плетневу. 4--6 декабря 1825 г. Из Михайловского в Петербург
<...> В столицу хочется мне для вас, друзья мои, -- хочется с вами еще
перед смертью поврать; но, конечно, благоразумнее бы отправиться за море. Что
мне в России делать? Покажи это письмо Жуковскому, который, может быть, на
меня сердит. Он как-нибудь это сладит. <...>
Ему же. Вторая половина (не позднее 25) января 1826 г. Из
Михайловского в Петербург
<...> Кстати: не может ли Жуковский узнать, могу ли я надеяться на
высочайшее снисхождение, я шесть лет нахожусь в опале, а что ни говори -- мне
всего 26. <...>
Ему же. 7 (?) марта 1826 г. Из Михайловского в Петербург
<...> При сем письмо к Жуковскому в треугольной шляпе и башмаках. Не
смею надеяться, но мне бы сладко было получить свободу от Жуковского, а не от
другого -- впрочем, держусь стоической пословицы: не радуйся нашед, не плачь
потеряв. <...>
П. А. Вяземскому. Около 25 января 1829 г. Из Петербурга в Пензу
<...> Был я у Жуковского. Он принимает в тебе живое, горячее участие,
арзамасское, не придворное31. Он было хотел, получив первое известие от тебя,
прямо отнестися письмом к государю, но раздумал, и, кажется, прав. Мнения,
слова Жуковского должны иметь большой вес, но для искоренения
неприязненных предубеждений нужны объяснения и доказательства -- и тем
лучше, ибо князь Дмитрий32 может представить те и другие. Жуковский сказывал
мне о совете своем отнестися к Бенкендорфу. А я знаю, что это будет для тебя
неприятно и тяжело. Он, конечно, перед тобою неправ; на его чреде не должно
обращать внимания на полицейские сплетни. <...> Сделай милость, забудь
выражение развратное его поведение, оно просто ничего не значит. Жуковский со
смехом говорил, что говорят, будто бы ты пьяный был у девок, и утверждает, что
наша поездка к бабочке-Филимонову33, в неблагопристойную Коломну, подала
повод этому упреку. <...> Аминь, поговорим о другом. <...> Каково "Море"
Жуковского -- и каков его Гомер34, за которого сердится Гнедич, как откупщик
на контрабанду. <...>
П. А. Плетневу. Около (не позднее) 29 октября 1830 г. Из Болдина в
Петербург
<...> Что моя трагедия? отстойте ее, храбрые друзья! Не дайте ее на
съедение псам журнальным. Я хотел ее посвятить Жуковскому со следующими
словами: я хотел было посвятить мою трагедию Карамзину, но так как нет уже
его, то посвящаю ее Жуковскому. Дочери Карамзина сказали мне, чтоб я посвятил
любимый труд памяти отца. Итак, если еще можно, то напечатай на заглавном
листе
Драгоценной для россиян памяти
Николая Михайловича
Карамзина
сей труд, гением его вдохновенный,
с благоговением и благодарностию посвящает
А. Пушкин.
Ему же. 26 марта 1831 г. Из Москвы в Петербург
<...> Знаешь ли что? мне мочи нет хотелось бы к вам не доехать, а
остановиться в Царском Селе. <...> С тобою, душа моя, виделся бы я всякую
неделю, с Жуковским также -- Петербург под боком -- жизнь дешевая, экипажа не
нужно. <...> Мне сказывали, что Жуковский очень доволен "Марфой
Посадницей", если так, то пусть же выхлопочет он у Бенкендорфа или у кого ему
будет угодно позволения напечатать всю драму, произведение чрезвычайно
замечательное <...>
Ему же. Около (не позднее) 14 апреля 1831 г. Из Москвы в Петербург
<...> Обними Жуковского за участие, в котором я никогда не сомневался.