с того света32, а тем светом я называю нашу молодость, наше бывалое,

счастливое вместе. Как давно не говорили мы друг с другом! Как давно мы розно!

Неужели мы стали друг для друга чужие? Не я этот вопрос делаю! Я не могу его

сделать себе на ваш счет, ибо неестественно прийти ему в голову: сердце не

пропустит -- сердце, в котором всегда, всегда живо братское к вам чувство и

благодарность за ваше нежное товарищество в лучшие годы жизни, и дружба,

которая никогда не переставала быть чувством настоящим и не принадлежащим

одному воспоминанию. Но мы не пишем друг к другу -- вот настоящая разлука!

Мы не знаем, что с нами делается. Все, что нас окружает, чуждо для каждого из

нас. Чувствую это несчастье -- и никак не умею помочь ему. Со всеми моими у

меня одно! Сколько раз принимался начинать переписку -- и все понапрасну! Я от

этой болезни неизлечим и чувствую с горем, как она мучительна и убийственна.

Она клевещет на меня перед моими друзьями. Они полагают, что паралич,

заключающийся в одних моих пальцах, которые почти разучились водить пером в

последние дни, перешел в мою душу. Нет! душа еще жива, а письма не пишутся.

Теперь почти сделалось для меня невозможным сохранить какую-нибудь

точность в переписке. Моя настоящая должность берет все мое время. В голове

одна мысль, в душе одно желание! Не думавши не гадавши я сделался

наставником наследника престола. Какая забота и ответственность (не

ошибайтесь: наставником, а не воспитателем -- за последнее никогда бы не

позволил себе взяться)! Занятие, питательное для души!

Цель для целой остальной жизни! Чувствую ее великость и всеми

мыслями стремлюсь к ней! До сих пор я доволен успехом; но круг действия

беспрестанно будет расширяться! Занятий множество; надобно учить и учиться --

и время все захвачено. Прощай навсегда поэзия с рифмами! Поэзия другого рода

со мною, мне одному знакомая, понятная для одного меня, но для света

безмолвная. Ей должна быть посвящена вся остальная жизнь. Вам объяснять

этого нет нужды: мы с вами взросли на одних идеях. Итак, дайте мне отпуск

насчет моего письменного молчания и не наказывайте меня своим".

В деле первоначального воспитания и учения, обыкновенно еще

сливающихся в одну задачу, весь успех зависит от уменья развивать равномерно

телесные и душевные способности, ничего не покидая в бездействии и ни к чему

не приступая преждевременно. Это, по-видимому, простое и для всякого ума

ясное правило представляет в применении своем величайшие затруднения. В них-

то вперен был тогда заботливым умом своим весь Жуковский. Во все часы дня

никто иначе не находил его, как за предварительными работами и

предначертаниями. Не доверяя легкомысленно одной опытности своей, своим

только знаниям и живому постижению прекрасного своего ума, он читал все, что

мог найти полезного по этой части, советовался с известнейшими в столице

педагогами" и совершенствовал план свой день ото дня лучше и прочнее.

Августейшему питомцу совершилось тогда семь лет. Сколько можно было

придумать для этого нежного возраста занятий, легких, но необходимых в полном

кругу постепенного учения, все устроил предусмотрительный наставник. Он до

того простер пламенную свою ревность в святом деле, что первые уроки каждого

предмета передавал сам, желая на опыте убедиться, действительно ли они

соответствуют его предположениям. Озабочиваясь между тем разделением этого

труда между достойнейшими по каждой части лицами, без чего занятия не

получили бы законной своей характеристики и сам он из наблюдателя

превратился бы в сухого энциклопедиста, Жуковский с полным беспристрастием,

с удивительным вниманием и осторожностью избрал людей, которые должны

были действовать под его главным надзором.

XV

Великому делу начало было положено. Перед поэтом-педагогом вдали

виднелись новые труды, слышались новые вопросы и обнимали душу его новые

заботы. Он был изнурен физически и сознавал необходимость обширнейших

приобретений по части педагогии. Чтобы восстановить слабое здоровье свое и тут

же извлечь пользу для своей должности, в 1826 году он снова собрался за

границу. Это был год, в который Россия лишилась Карамзина. Жуковский всегда

питал к нему уважение, переходившее в чувство какого-то благоговения, потому

что он совершенно введен был в святилище души историографа. Собравшись в

свою поездку в апреле, поэт не предвидел, что уже в мае великая душа покинет

землю. "Кто знал внутреннюю жизнь Карамзина (слова Жуковского), кто знал,

как он всегда был непорочен в своих побуждениях, как в нем все живые,

независимые от воли движения сердца были, по какому-то естественному

сродству, согласны с правилами строгого разума; как твердый его разум всегда

смягчен был нежнейшим чувством; какой он был (при всей высокой своей

мудрости) простосердечный младенец и как верховная мысль о Боге всем

владычествовала в его жизни, управляя его желаниями и действиями, озаряя

труды его гения, проникая житейские его радости и печали и соединяя все его

бытие в одну гармонию, которая только с последним вздохом его умолкла для

земли, дабы навеки продолжаться в мире ином; словом, кто имел счастье

проникнуть в тайну души Карамзина -- для того зрелище смерти его было

освящением всего, что есть прекрасного и высокого в жизни, и подтверждением

всего, что вера обещает нам за гробом".

В октябре 1827 года Жуковский возвратился из-за границы в Петербург.

"Я недаром (говорит он в одном письме) ездил за границу33: воды мне помогли. Я

воротился совсем не тот, каков поехал. Между тем видел много прекрасных

сторон: жил целую зиму в Дрездене, который сам по себе и по прелестным

окрестностям весьма приятен. Жил на Рейне и объездил берега Рейна,

живописные и унизанные развалинами древних рыцарских замков. Заглянул я в

Париж, который можно назвать бездною деятельности. Нахожу, что лечиться

такою методою весьма весело -- но дорого. Впредь, если надобно будет за

болезнью сдвинуться с места, поеду к вам в Одессу. Как бы желал вас видеть и

порадоваться вашей милою, семейною, счастливою жизнью! Итак, хоть одному из

нашего прежнего круга удалось найти то, что ему надобно. Жребий этот выпал

вам и поделом! Вы его стоите!" Удовольствия поездки, о которых здесь

упоминает Жуковский, он, видимо, схватил на лету. Все его внимание обращено

было на изучение разных систем воспитания. Особенно проведенная им зима в

Дрездене посвящена была этому занятию. Ни одного стихотворения он не

написал ни в 1826, ни в 1827 году: так свято чтил он обязанности долга своего.

Зато портфель его и библиотека приняли много сокровищ, привезенных из

путешествия. В его отсутствие только явилось вторым изданием Собрание

сочинений и переводов его в прозе, напечатанных в 4-х томах в Петербурге.

Развивая общую деятельность сотрудников своих по начертанному им

плану учения наследника, Жуковский в то же время озабочен был

приготовлением отдельных соображений, по которым надлежало устроить

преподавание наук великим княжнам Марии Николаевне и Ольге Николаевне.

Высокая доверенность их императорских величеств возложила на него и эту

лестную обязанность. Он получил для жительства своего комнаты в той части

Зимнего дворца, где ныне с баснословным великолепием устроен Императорский

музеум. Ежедневно, лишь только должны были начинаться уроки, наставник

порфирородных детей являлся для присутствия при них -- и, полный внимания,

оживленный участием, за всем следовал неослабно. Ничего нельзя вообразить