свите государя наследника, который намеревался предпринять обозрение Европы.
Нет надобности пояснять, какие приготовления занимали тогда Жуковского.
Сколько важнейших предметов, сколько исторических лиц заранее являлось ему
-- и он чувствовал необходимость все привести для себя в полную систему, в
ясное сознание. Он ни в чем не способен был к труду легкому, а тем менее
поверхностному. Ум его, глубоко проникающий во все явления жизни
гражданской и нравственной, соединял великие последствия с созерцанием
чудной картины народов, какая ожидала их впереди. Самая местность, если
только в ее характере было что-нибудь яркое и поражающее наблюдательность,
вызывала его к исследованиям. В "Современнике" 1838 года помещены отрывки
под названием "Очерки Швеции"51. Они до такой степени живописны, верны с
природою края и проникнуты одушевлением художника, что нельзя довольно
надивиться, как Жуковский мог забыть их, не включив в собрание сочинений
своих в прозе, изданных им в 1849 году. Эти отрывки заимствованы из длинного,
истинно поэтического "Письма" его, которое из Стокгольма он прислал тогда
великой княжне Марии Николаевне. По одному этому образчику можно судить,
как он был полон каждого предмета, с которым готовился встретиться, и какое
сочувствие разгоралось в его душе ко всему виденному.
XXI
Во время путешествия по Европе в 1838 году Жуковский в подражание
Гальму написал драматическую поэму "Камоэнс". На заимствованном основании
он воздвигнул собственное здание, в котором возвышенные его идеи сияют
изумительным светом. То, что высказывается из глубокой души его о тщете
земной славы, о чистоте поэтического призвания, ни с чем не может быть
сравнено у других поэтов. Тогда же, бывши в Англии, он близ Виндзора посетил
кладбище, подавшее Грею мысль написать его знаменитую элегию.
Воспоминание о первом стихотворении, занимавшем нашего поэта в Мишенском,
и вид трогательного места, освященного вдохновением Грея, так подействовали
на его сердце, что он снова принялся за это стихотворение и в другой раз передал
его нам, но уже во всей безыскусственной прелести стихов подлинника52.
Надобно еще указать на один пропуск в упомянутом выше издании прозы
Жуковского {Не могу умолчать и еще о двух пропусках, пришедших мне теперь
на память. В "Современнике" 1840 года (т. XVIII) есть прекрасная характеристика
"Стихотворений И. И. Козлова", составленная Жуковским, и в том же журнале
1844 года (т. XXXVI) "Письмо" его о кончине великой княгини Александры
Николаевны, превышающее все, написанное им в прозе. -- П. П.}. Он, впрочем,
сам заметил его и вот что сказал в одном своем письме, присланном сюда из
Баден-Бадена в октябре 1850 года: "Странное дело сделалось; подивитесь моей
памяти. Я на сих днях купил русскую грамматику, напечатанную в Лейпциге на
немецком языке: половину этой книги составляет хрестоматия, выбор отрывков в
стихах и прозе. Из моих творений немец взял только отрывок "Певца в стане
русских воинов" (который теперь мне самому весьма мало нравится); а в прозе
напечатал мое "Письмо о Бородинском празднике", о котором я вовсе забыл и сам
теперь не помню, к кому оно было написано и где напечатано. А что оно
напечатано -- в том убеждает меня его появление в немецкой грамматике. Если бы
я знал об его существовании, то внес бы его в том "Прозы", ибо описание очень
живо и тепло и мне самому решительно напомнило о самом событии. Знаете ли
вы об этом письме? Если знаете, скажите, где оно гнездится?" Здесь речь идет о
стихотворении "Бородинская годовщина", перед которым в "Современнике" 1839
года Жуковский напечатал отрывок "Письма" своего тоже к великой княгине
Марии Николаевне, после праздника в воспоминание двадцатипятилетия
Бородинской битвы. Второе у него названо: "Молитвой нашей Бог смягчился".
Оно излилось из его сердца по выздоровлении великой княжны Ольги
Николаевны от тяжелой болезни. "Письмо" же и "Бородинская годовщина"
действительно принадлежат к числу лучших произведений его таланта. Одно
место из "Письма", вообще исполненного удивительной живости и
величественных картин, по всем правилам должно войти в очерк жизни автора.
"Вечер этого дня, -- говорит он, -- провел я в лагере53. Там сказали мне, что
накануне в армии многие повторяли моего "Певца в стане русских воинов",
песню, современную Бородинской битве: признаюсь, это меня тронуло до
глубины сердца: но в этом чувстве не было авторского самолюбия. Жить в памяти
людей по смерти не есть мечта: это высокая надежда здешней жизни. Но меня
вспомнили заживо; новое поколение повторило давнишнюю песню мою на гробе
минувшего. Это еще более разогрело мое устаревшее воображение, в котором
шевелился уже прежний огонек, пробужденный всем виденным мною в этот день.
А живой разговор с К. Г., с которым я встретился в лагере и который своим
поэтическим языком доказывал мне, что певцу русских воинов, в теперешнем
случае, должно помянуть времена прошлые, дал сильный толчок моим мыслям.
Возвратясь из лагеря, я в тот же вечер написал половину моей новой Бородинской
песни, а на другой день, на переезде из Бородина в Москву, кончил ее; она была
немедленно напечатана; экземпляры отосланы в лагерь, и эта песня прочитана
была в армии на празднике Бородинского Помещика. И так привел Бог, по
прошествии четверти века, на том же месте, где в молодости душа испытала
высокое чувство, повторить то же, что в ней было тогда, но уже не в тех
обстоятельствах. Чего, чего не случилось в этот промежуток времени между
кровавым сражением Бородинским и мирным величественным его праздником! С
особенным чувством смотрел я в этот день на нашего молодого, цветущего
Бородинского Помещика, который на празднике русского войска был главным
представителем поколения нового".
Стихи "Бородинской годовщины" можно уподобить самому
торжественному "Requiem", погружающему душу в созерцательную меланхолию.
Перед мысленным взором нашим в стройном шествии являются те незабвенные
лица, те чудные события, которыми увековечена память 1812 года. Встреча с
ними не приводит нас в радостный трепет, как в "Певце", но вызывает из глубины
души тихое благоговение и слезы благодарности.
И тебя мы пережили,
И тебя мы схоронили,
Ты, который трон и нас
Твердым царским словом спас,
Вождь вождей, царей диктатор,
Наш великий император,
Мира светлая звезда!
И твоя пришла чреда!
О година русской славы!
Как теснились к нам державы!
Царь наш с ними к чести шел.
Как спасительно он ввел
Рать Москвы к врагам в столицу!
Как незлобно он десницу
Протянул врагам своим!
Как гордился Русский им!
Вдруг... от всех честей далеко,
В бедном крае, одиноко,
Перед плачущей женой,
Наш владыка, наш герой,
Гаснет царь благословенный --
И за гробом сокрушенно,
В погребальный слившись ход,
Вся империя идет.
. . . . . . . . . . .. . . . . . . . .
Всходит дневное светило
Так же ясно, как всходило
В чудный день Бородина:
Рать в колонны собрана --
И сияет перед ратью
Крест небесной благодатью,
И под ним в виду колони
В гробе спит Багратион.