кроме двух-трех) я намерен издать особо. Они будут писаны или ямбами без

рифм, или моим сказочным гекзаметром, совершенно отличным от гекзаметра

гомерического, -- и этот слог должен составлять средину между стихами и

прозой, то есть, не быв прозаическими стихами, быть, однако, столь же простым и

ясным, как проза, так чтобы рассказ, несмотря на затруднение метра, лился как

простая, непринужденная речь".

Для образца русских народных сказок Жуковский доставил из-за границы

для напечатания одну под названием "Сказка об Иване-царевиче и Сером Волке".

В ней удалось ему на одну нить нанизать самые поэтические причуды нашей

народной фантазии и оживить эти перлы единством события, завлекательного и

характерного. "Мне хочется, -- прибавляет автор, -- собрать несколько сказок,

больших и малых, народных, но не одних русских, чтобы после их выдать,

посвятив взрослым детям. Я полагаю, что сказка для детей должна быть чисто

сказкою, без всякой другой цели, кроме приятного, непорочного занятия

фантазии. Надобно, чтобы в детской сказке (не для первого, а для второго

возраста) все было нравственно чисто; чтобы она своими сценами представляла

воображению одни светлые образы, чтобы эти образы никакого дурного,

ненравственного впечатления после себя не оставляли -- этого довольно. Сказка

должна быть так же жива и возбудительна для души, как детские игры

возбудительны для сил телесных. При воспитании сказка будет занятием чисто

приятным и образовательным; и ее польза будет в ее привлекательности, а не в

тех нравственных правилах, которые только остаются в памяти, редко доходят до

сердца и могут сравниться с фальшивыми цветами, которые (если их дать

преждевременно в руки) своею мертвою красотою делают нас не столь

чувствительными к живой, благовонной свежести цветов естественных. Не знаю,

впрочем, отвечают ли те сказки; которые мною составлены, тому идеалу детских

сказок, которые я имею в мысли. Если не отвечают, то они все будут

привлекательным чтением для детей взрослых, то есть для народа".

XXVI

Соединяя в одно целое мысли и предложения Жуковского о переводе

"Одиссеи" и о других его занятиях, встречающиеся в разных письмах его, более и

более убеждаешься, каким сокровищем явятся для потомства эти труды и эта

жизнь человека с высшим умом, с неутомимою деятельностью и с бескорыстною

любовью к искусству, когда их обратим в образец для жизни и трудов

собственных! Всего изумительнее быстрота в исполнении его предприятий,

жажда к трудам новым, неистощимость в начертании планов, день ото дня

разнообразнейших, будто бы дни и часы, быстрее улетающие в последние годы,

сильнее и неотступнее потрясали всю систему плодотворной его деятельности.

Еще было бы все это понятнее, если бы Жуковский, устроив быт свой, не знал

наконец никаких тревог и думал только об ученых и поэтических своих занятиях.

Напротив: на его долю, как и всем, много досталось тяжелых испытаний. За

счастье, которым наделяет Небо супругов, даруя им детей, он принужден был

отдать весь покой свой, тревожась о доставлении выздоровления матери

младенцев. Он приведен был наконец в необходимость покинуть тихий

Дюссельдорф и поселиться во Франкфурте-на-Майне, чтобы находиться ближе к

лучшим врачам. Упорство болезни в такой мере противодействовало всем

пособиям науки и нежнейшим супружеским попечениям, что более половины

последних годов Жуковского отдано было опасениям, изысканиям новых средств

и мучительному чувству безотвязной скорби. К этим домашним, внутренним

тревогам в последствии времени присоединились внешние от политических

событий. Невозможным оказалось пребывание и во Франкфурте, где безначалие и

буйство утвердили свое средоточие. После трудных переездов, томительных для

тихого семейства, Жуковский утвердился в Баден-Бадене. Посреди стольких

смущений, от которых страдал он душевно и телесно, еще лежала на его сердце

тоска по отчизне. Каждый год в мыслях приготовлял он себе радость свидания с

друзьями и родиной; но недуги больной требовали отсрочки и пребывания в

климате более умеренном. Эта борьба желаний с противодействием

неотвратимых обстоятельств давно могла в слабом характере и в душе, готовой к

унынию, истребить самое помышление об умственных и поэтических трудах,

обыкновенно сопровождаемых только внутренним миром и ясностью мысли. Но

чем сильнее тяготело над ним бремя испытаний, тем выше возносили душу его

упование на Господа и преданность в Его волю.

В 1847 году Жуковский приготовил к изданию два тома своих

стихотворений, назвав их в печати "Новыми". Кроме повестей и сказок, тут

явилась поэма: "Рустем и Зораб" и первая половина "Одиссеи". Рюккерт во второй

раз увлек его на Восток, Но немецкий переводчик был для него не более как

путеуказатель. Жуковский, живо сочувствуя высоким красотам персидской

поэмы, сохранил в труде своем ту удивительную простоту, те глубоко важные

черты, тот металлический стих и ту раздирающую сердце силу характеров62,

которые так поражают нас в первобытной поэзии.

Едва успел он в конце 1848 года расположиться на постоянное жительство

в Баден-Бадене, немедленно приступил ко второй половине "Одиссеи". Тогда же

развернулось перед ним множество других планов. Невозможно без удивления

читать тогдашних писем его {Необходимым нахожу привести здесь некоторые

отрывки из его ко мне писем, написанных из Баден-Бадена в ту эпоху. -- П. П.}:

какой-то внутренний двигатель колеблет его воображение и неодолимо влечет его

в безграничную даль на новые подвиги. "Если буду здоров (писал он 20 декабря,

стар, ст., 1848) и чего не случится в моей семье, я кончу "Одиссею". Работа снова

пошла живо. Она началась в ноябре, когда я совсем устроился в Бадене, -- и к

половине декабря я уже перевел четыре песни (одна из них почти отпечатана).

Если так пойдет, то в начале марта все может быть кончено. Помолите Бога за

меня и за моих. По окончании "Одиссеи" примусь за прозу. Это будет совсем

новое для меня поприще с особою целью. Если Бог даст несколько лет жизни, то

могу ими добрым образом воспользоваться. С поэзиею пора проститься. Мы

расстанемся, однако, без ссоры. Напоследях она мне послужила верою и правдою.

Мне кажется, что моя "Одиссея" есть лучшее мое создание: ее оставляю на память

обо мне отечеству. Я русский паук, прицепился к хвосту орла Гомера, взлетел с

ним на его высокий утес -- и там в недоступной трещине соткал для себя

приютную паутину. Могу похвастать, что этот совестливый, долговременный и

тяжелый труд совершен был с полным самоотвержением, чисто для одной

прелести труда. Не с кем было поделиться своим поэтическим праздником. Один

был у меня немой свидетель -- гипсовый бюст Гомеров, величественно

смотревший на меня с печи моего кабинета. Было, однако, для меня и раздолье,

когда со мною жил Гоголь: он подливал в мой огонек свое свежее масло; и еще --

когда я пожил в Эмсе с Хомяковым и с моим милым Тютчевым: тут я сам

полакомился вместе с ними своим стряпаньем".

"Будущие прозаические занятия (продолжает в этом же письме

Жуковский) мне улыбаются. Уже у меня готово на целый толстый том.

Материалов довольно для будущего -- и есть великий замысел, о котором

поговорим, когда Бог велит свидеться. И еще для одного поэтического создания

есть план {Это относится к последней поэме его "Странствующий жид". Он не

успел кончить лучшего труда своего. Нельзя не заметить здесь, что поэзия