много орехов, простых и грецких, и церковных свечек желтого воска. Он очень

искусно и осторожно разнимал ореховую скорлупу и наливал ее воском, вставлял

светильню и иллюминовал все мои деревянные крепости, города и замки очень

великолепно. Не гуляли также мои игрушечные сервизы. Все тарелки и блюдечки

наполняла Елизавета Дементьевна вареньем и разными лакомствами. Такие

праздники давались по воскресеньям. Жуковский приглашал на них из пансиона

любимых товарищей, а бабушка, увидя, какое употребление мы делаем из наших

денег, удвоила нашу пенсию, так что всякие две недели мы могли давать

праздники. Слава об этих праздниках разнеслась между всеми тульскими

ребятишками, и многие очень желали быть приглашенными, между прочим, два

сына Афанасья Ивановича Игнатьева. Они не были пансионскими товарищами

Жуковского и очень редко с ним видались.

Однажды в воскресенье утром они пришли к Жуковскому, в надежде быть

приглашенными на вечер. Бабушки не было дома, и Жуковский принял гостей в

бабушкиной спальне, где была и я. Там стояла кровать с завесом. Игнатьевы были

очень резвые мальчики и подняли ужасный крик, шум, стук, беготню, возню...

Один из них зацепился за меня, смотревшую на них разиня рот, и закричал:

"Зачем здесь эта девчонка? Вон ее! Мы ее прибьем!" -- и сунулись ко мне, грозя

мне кулаками. Я бросилась к Жуковскому, крича: "Васинька, не давайте меня!" Я

всегда говорила ему "вы". Он оттолкнул забияк и грозно им сказал: "Я не допущу

бить Анюту!" Потом, взяв меня на руки, посадил на бабушкину кровать и закрыл

завесом, подоткнув его под пуховик. Я дрожала и плакала, а шалуны хохотали; но

Жуковский был очень серьезен. "Так вот что! -- сказал один из Игнатьевых, --

пусть она будет крепость, мы станем брать ее приступом!" -- "А я буду защищать

ее", -- сказал Жуковский и, взяв линейку, стал с нею, как с ружьем, возле

крепости. Гарнизон был вдвое малочисленнее, но лучше вооружен. Нападающие

не имели другого оружия, кроме своих кулачишек, которыми они совались к

крепости, и были всякий раз отражаемы энергическими ударами линейки.

Мальчики орали во все горло, я пищала: "Васинька, они и вас прибьют!

Прогоните их, не давайте меня!" Молчал один Жуковский, chevalier sans peur et

sans reproche {рыцарь без страха и упрека (фр.).}. Наконец этот шум был услышан

Елизаветой Дементьевной и моей мамушкой. Они взошли, и появление взрослых

особ в одно мгновение прекратило бой. Игнатьевых не только не пригласили на

вечер, но прогнали из дома. С тех пор я никогда их не встречала и даже ничего об

них не слыхала. Живы ли они -- бывшие тогда шалуны-ребятишки, а теперь

дряхлые старики?..

Так жили мы, пока не вышел срок нанятому в Туле дому. Весною

переезжали в деревню, а осенью возвращались в Тулу. Жуковский всегда был с

нами. В Мишенское летом всегда съезжалось большое общество родных и друзей.

Тогда Мишенское было не таково, как теперь. Тогда был огромный дом с

флигелями, оранжереи, теплицы, сажалки, пруды; и хотя строение все было

деревянное, но при тогдашнем неразделенном имении содержалось в порядке.

Теперь все это исчезло. Строение сгнило и развалилось; пруды, сорвав плотины,

ушли; сажалки поросли камышом. При моем маленьком состоянии я не могу

исправить всего этого -- и на что, для кого? Я живу совершенно одна, под

скромною соломенною кровлей, близ родных моих, готовая скоро соединиться с

милыми сердцу. Мишенское все еще прекрасно своим местоположением, а для

меня имеет двойную прелесть своими воспоминаниями. Церковь, где мы вместе

молились; роща и сад, где мы гуляли вместе, любимый его ключ Гремячий и,

наконец, холм, на котором было переведено первое его стихотворение "Сельское

кладбище"12, вышедшее в свет.

Этот холм сохранил название "Греева элегия".

Поля, холмы родные,

Родного неба милый свет,

Знакомые потоки,

Златые игры первых лет

И первых лет уроки --

Что вашу прелесть заменит?13

Дядя мой Николай Иванович Вельяминов оставил вице-губернаторскую

должность в Туле и уехал в Петербург, оставив двух старших дочерей с

гувернанткою у бабушки под надзором тетки Авдотьи Афанасьевны Алымовой.

Жуковский очень подружился с моими кузинами, особливо с Марией

Николаевной; но я им не только не завидовала, а, напротив, вместе с ним обожала

старшую кузину; удивлялась, однако, их жадности и тому, что для Авдотьи

Николаевны самою приятною забавою было бегать и драться с Жуковским, чем

она часто ему надоедала. Бабушка моя в эту осень не поехала в Тулу; но матушка

моя, приезжавшая всякое лето в Мишенское, возвращаясь в Тулу, увезла с собою

Жуковского, для продолжения наук. Мы прожили в деревне и не видали

Жуковского до следующего лета, когда матушка привезла его к нам на вакацию.

Но и это время не было для него потеряно. С матушкой приехал первый учитель

тульского училища, Феофилакт Гаврилович Покровский, который, по мере наших

возрастов, учил всех нас чему следовало, Жуковского, кузин моих, родных сестер

и меня.

В конце лета матушка уехала, взяв с собою Жуковского и учителя. Но как

матушка также взяла гувернантку для сестер, то бабушка сочла лучшим отвезти

меня к родителям, чтоб я вырастала не совсем чужою моему семейству. Тетка моя

Алымова осталась в Мишенском с кузинами, а в Тулу отправились бабушка,

Елизавета Дементьевна (для свидания с сыном) и я.

Так кончился первый период моей жизни. Мне бы не следовало говорить

так много о себе; но все, что случилось в первые годы моего детства, так тесно

связано с воспоминанием о Жуковском, что непременно приходится говорить и о

себе. Вы, любезный князь, делая извлечение из моих писем, выгородите меня

елико возможно. Уж вы лучше меня с этим сладите. Пока прощайте. В

следующем письме опишу вам жизнь нашу в Туле, в доме моих родителей.

II

Мы подъехали к батюшкиному (то есть Юшкова) дому во время обеда.

Все семейство сидело за столом. Мне было тогда семь лет с половиною, и меня,

маленькую девочку, в одну минуту вынули на руках из возка. Я влетела в

столовую и начала отпускать книксен перед матушкою, которая, не будучи

предупреждена о скором бабушкином приезде, очень испугалась, увидя меня

одну, и вместо того, чтобы поцеловать, она оттолкнула меня и побежала на

крыльцо, чтоб узнать, что сделалось с бабушкою. Старушка в это время

выгружалась из возка. Оробев от неласковой встречи, я пошла уже гораздо тише к

батюшке, но и он, сказав мне: "После, Анюта!" -- бросился вслед за матушкой.

Незнакомая мне старушка-гувернантка, видя мое горестное недоумение, сказала:

"Venez ici, ma chère enfant!" {Иди сюда, мой милый ребенок! (фр.).} -- и хотела

посадить меня к сестрам моим. Но и те встретили меня недружелюбно. Катенька

была еще мала -- о ней и речи нет, -- Машенька и Дуняша были дружны между

собою. Матушка сказала Машеньке: "Вот скоро приедет сестра ваша, Анюта: ты с

ней почти одних лет и должна быть дружна с старшей сестрой" (она была моложе

меня на одиннадцать месяцев). Услыша это, Машенька в слезах пришла к Дуняше

и говорила: "Как нам быть? маменька приказала мне быть дружной с сестрицей,

уж нельзя мне быть дружною с тобой!" И они положили быть тайными друзьями.

Вот причина такой холодной встречи, которую, впрочем, я и ожидала, потому что,

провожая меня из бабушкина дома, все женщины и девушки очень плакали и