погибшим в боях с наполеоновскими войсками. Жуковский перевел в 1818 г. его

стих. "Верность до гроба".

2 Источник этой записи установить не удалось.

ИЗ "ПИСЕМ РУССКОГО ОФИЦЕРА"

(Стр. 139)

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. 2-е изд. СПб., 1815--1816.

И. И. Лажечников

ИЗ "ПОХОДНЫХ ЗАПИСОК РУССКОГО ОФИЦЕРА"

Часто в обществе военном читаем и разбираем "Певца в стане Русских",

новейшее произведение г. Жуковского1. Почти все наши выучили уже сию пиесу

наизусть. Верю и чувствую теперь, каким образом Тиртей водил к победе строи

греков. Какая Поэзия! какой неизъяснимый дар увлекать за собою душу воинов!

Желал бы даже спросить Певца, в какой магии почерпнул он власть переносить

душу сию, куда он хочет, и велеть ей чувствовать по воле непостоянных прихотей

его?.. Захочет -- и я в стане военном, под покровом ясного вечера, среди огней

бивуака, беседую с друзьями за круговою чашею о славе наших предков. Певец,

настроив душу мою к какому-то унылому о них воспоминанию, вскоре ободряет

ее, говоря, что память великих не слез, но подражания достойна. -- Велит -- и я

переношу сердце на милую родину,

Страну, где мы впервые

Вкусили сладость бытия.

Поля, холмы родные,

Родного неба милый свет,

Знакомые потоки,

Златыя игры первых лет

И первых лет уроки:

Что вашу прелесть заменит? --

О родина святая!

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Там все -- и проч.

Трогательное, сладчайшее воспоминание об Отечестве! Какое сердце, в

самом деле, не дрожит, читая сии стихи? Надобно точно быть в удалении от

милой родины, под непостоянным небом чуждых земель, среди ужасов войны и

под всегдашним надзором смерти, чтобы живо чувствовать всю прелесть этих

стихов. Кто лучше нас, бездомных странников, ощущает всю красоту и силу их?

Они невольно извлекают слезы и велят сердцу вырываться на кровавый пир

против врагов Отечества и за друзей незабвенных!

Все добродетели военные прелестно изображены Поэтом: какою

неизъяснимою силою влечет он подражать им! каким клеймом уничижения

означен у него малодушный. -- Он не принадлежит к собратству храбрых; он

чуждый всякому русскому. Хотите ли видеть изображение истинного героя? --

Вот оно:

Тот наш, кто первый в бой летит

На гибель сопостата;

Кто слабость падшего щадит

И грозно мстит за брата!

Он взором жизнь дает полкам;

Он махом мощной длани

Их мчит во сретенье врагам,

В среду шумящей брани!

Ему веселье -- битвы глас!

Спокоен под громами:

Он свой последний видит час

Бесстрашными очами!

Читая изображение лучших полководцев нынешней войны, думаешь, что

Певец в самом деле родился в шумном стане военном, возрос и воспитывался

среди копий и мечей, сопровождал храбрых в грозные, кипущие битвы, замечал

отличительные черты их мужества и ныне их воспевает. -- Какой воин, особенно

родившийся под сению кремлевских стен, какой воин не воскипит огнем

мужества, внимая восторженному сим чувством Певцу? -- Неувядаемы цветы,

которые бросает он на славные могилы Кульнева, Кутайцева и Багратиона, и

стонущие над ними звуки его лиры столько же бессмертны, как и дела их. --

Поэту знакомы, конечно, все прелести дружбы: для того-то он так хорошо

описывает ее.

Многие говорят, что чувство сие более не существует на свете: -- сделаю в

его пользу небольшое отступление от предмета моего. -- Советую им заглянуть в

стан военный: там верно увидят они дружбу, покоящуюся под щитом

прямодушия и чести. Военным не знакома двуличная учтивость; светское

притворство чуждо открытой душе их; низкое корыстолюбие было всегда их

первым врагом. Когда храбрый воин подает вам свою руку, верьте, что он подает

вам тогда сердце свое. Когда он говорит вам: будь мне другом! -- тогда знайте,

что он, для ваших нужд, готов вынуть последний рубль на дне своего кошелька;

что он в пылу битв, не рассуждая об опасностях, не делая расчислений, станет за

вас грудью и, для сохранения вашего имени, почтет жизнь свою должною

жертвою. Оресты и Пилады не чрезвычайные явления между военными. Если бы

господа новейшие философы потрудились перешагнуть за порог мирного их

кабинета и заглянуть в дымные бивуаки, где последний сухарь делится пополам

для брата, где несколько воинов защищаются одним соломенным щитом от бурь и

ненастья и часто одним плащом согреваются; если бы мудрецы сии последовали

за храбрыми в борьбу грозных битв, где друг выручает друга из объятий смерти,

то невольно бы признались они, что священное, великое чувство дружбы еще в

свете обитает.

Но любовь -- краса, богатство и награда воина -- еще прелестнее в устах

Поэта.

Любовь одно со славой!

Пускай судьба сблизит два существа непостижимою тайною взаимности:

пускай свяжет сердце их узлом чистых, вечных наслаждений, познакомит их с

блаженством земного и небесного рая -- и тогда пусть отделит одно существо от

другого, чтобы препоручить его опасностям брани, на защиту милой!

Тот смело, с бодрой силой

На все великое летит!

Нет страха, нет преграды!

Чего, чего не совершит

Для сладостной награды?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Отведай, враг, исторгнуть щит,

Рукою данный милой!..

Святой обет на нем горит:

Т_в_о_я_ и за могилой!

И умереть приятно за ту, с которою нам так сладостна была жизнь!

Когда ж предел наш в битве пасть,

Погибнем с наслажденьем!

Из строфы: Доверенность к Творцу -- и следующей за нею можно

составить прекрасный военный катехизис. Строфа: Но светлых облаков гряда --

самая картинная!2 Нельзя изобразить живее восход зари, час перед битвою, звук

вестового перуна, тревогу в стане; невозможно лучше приготовить сердце к

томной безвестности будущего жребия нашего -- жребия, который развяжет на

кровавом поле узел нашей жизни и счастливейших ее мечтаний.

Время и место не позволяют мне разобрать все красоты Певца; они

бесчисленны! труд сей принадлежит постоянному обитателю мирного кабинета.

Довольно сказать, что "Певец во стане русских" сделал эпоху в русской

словесности и -- в сердцах воинов!

В. А. Жуковский прибыл теперь в Вильну с главною квартирою3; делив с

защитниками Отечества все трудности нынешней войны, он делит с ними здесь и

славу. Мне сказывали, что он был опасно болен, но что молитвами Муз и

попечениями их лучший цветок Парнаса оживает. -- Чего не делает слава? Целая

страна, целый народ плачут у болезненного одра великого человека, между тем

как холодный долг роет каждый день могилы людей безвестных, и путник с

равнодушием мимо их проходит!

1815

Дерпт, 9 марта. <...> Незабвенна будет для меня беседа, составленная

мною для известного нашего литератора А. Ф. Воейкова, -- беседа, в которой дети

Марсовы угощали по-своему русского поэта. Зато как часто, как приятно угощал

нас по-своему же Александр Федорович и на кафедре, на которой ходили его