Мы обыкновенно день именин Дашкова и Блудова, 21 сентября,

праздновали у сего последнего; Крылов и Гнедич тут также находились за

обедом. Афишка в этот день возвещала первое представление 23-го числа новой

комедии Шаховского в пяти действиях и в стихах под названием: "Липецкие

воды, или Урок кокеткам". Для любителей литературы и театра известие важное;

кто-то предложил заранее взять несколько нумеров кресел рядом, чтобы

разделить удовольствие, обещаемое сим представлением; все изъявили согласие,

кроме двух оленистов.

Нас сидело шестеро в третьем ряду кресел: Дашков, Тургенев, Блудов,

Жуковский, Жихарев и я. Теперь, когда я могу судить без тогдашних

предубеждений, нахожу я, что новая комедия была произведение примечательное

по искусству, с которым автор победил трудность заставить светскую женщину

хорошо говорить по-русски, по верности характеров в ней изображенных, по

веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим

стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дерзнул его ни к селу ни к городу

вклеить в нее одно действующее лицо, которое все дело испортило. В поэте

Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом,

хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не

обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит

несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это все равно

что намалевать рожу и подписать под нею имя красавца; обман немедленно

должен открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно

вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось

несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг

него сидящих друзей его! Перчатка была брошена; еще кипящие молодостью

Блудов и Дашков спешили поднять ее.

<...> Любопытно было в это время видеть Уварова. Он слегка задет был в

комедии Шаховского и придрался к тому, чтоб изъявить величайшее негодование.

Мне кажется, он более рад был случаю теснее соединиться с новыми приятелями

своими. Мысленно видел он уже себя предводителем дружины, в которой были

столь славные бойцы, и на челе его должен был сиять венец, в который, как

драгоценный алмаз, намерен был он вставить Жуковского. <...>

В одно утро несколько человек получили циркулярное приглашение

Уварова пожаловать к нему на вечер 14 октября. В ярко освещенной комнате, где

помещалась его библиотека, нашли они длинный стол, на котором стояла большая

чернильница, лежали перья и бумага; он обставлен был стульями и казался

приготовленным для открытия присутствия. Хозяин занял место председателя и в

краткой речи, хорошо по-русски написанной, осуществляя мысль Блудова,

предложил заседающим составить из себя небольшое общество "Арзамасских

безвестных литераторов". Изобретательный гений Жуковского по части

юмористической вмиг пробудился: одним взглядом увидел он длинный ряд

веселых вечеров, нескончаемую нить умных и пристойных проказ. От

узаконений, новому обществу им предлагаемых, все помирали со смеху;

единогласно избран он секретарем его. Когда же дело дошло до президентства,

Уваров познал, как мало готовы к покорности избранные им товарищи. При

окончании каждого заседания жребий должен был решать, кому

председательствовать в следующем: для них не было даже назначено постоянного

места; у одного из членов попеременно другие должны были собираться. <...>

Арзамасское общество, или просто "Арзамас", как называли мы его,

сперва собирался каждую неделю весьма исправно, по четвергам, у одного из

двух женатых членов -- Блудова или Уварова. С каждым заседанием становился

он веселее: за каждою шуткою следовали новые, на каждое острое слово отвечало

другое. С какой целью составилось это общество, теперь бы не поняли. Оно

составилось невзначай, с тем, чтобы проводить время приятным образом и про

себя смеяться глупостям человеческим. Не совсем еще прошел век, в который

молодые люди, как умные дети, от души умели смеяться, но конец его уже

близился.

Благодаря неистощимым затеям Жуковского "Арзамас" сделался пародией

в одно время и ученых академий, и масонских лож, и тайных политических

обществ. Так же, как в первых, каждый член при вступлении обязан был

произнесть похвальное слово покойному своему предшественнику; таковых на

первый случай не было, и положено брать их напрокат из "Беседы". Самим

основателям общества нечего было вступать в него; все равно каждый из них, в

свою очередь, должен был играть роль вступающего, и речь президента всякий

раз должна была встречать его похвалами. Как в последних, странные испытания

(впрочем, не соблюденные) и клятвенное обещание в верности обществу и

сохранении тайн его предшествовали принятию каждого нового арзамасца. Все

отвечало одно другому.

Вечер начинался обыкновенно прочтением протокола последнего

заседания, составленного секретарем Жуковским, что уже сильно располагало

всех к гиларитету [веселости], если позволено так сказать. Он оканчивался

вкусным ужином, который также находил место в следующем протоколе. Кому в

России не известна слава гусей арзамасских? Эту славу захотел Жуковский

присвоить обществу, именем их родины названному. Он требовал, чтобы за

каждым ужином подаваем был жареный гусь, и его изображением хотел украсить

герб общества.

Все шло у нас не на обыкновенный лад. Дабы более отделиться от света,

отреклись мы между собою от имен, которые в нем носили, и заимствовали новые

названия у баллад Жуковского. Таким образом, наречен я Ивиковым Журавлем,

Уварова окрестили Старушкой, Блудова назвали Кассандрой, Жуковского --

Светланой, Дашкову дали название Чу, Тургеневу -- Эоловой Арфы, а Жихареву

-- Громобоя. <...>

Пока неуважение света и даже знакомых постигало его [Шаховского],

избранный им спокойный и безответный его противник Жуковский все более

возвышался в общем мнении. Ему, отставному титулярному советнику, как певцу

славы русского воинства16, по возвращении своем государь пожаловал богатый

бриллиантовый перстень с своим вензелем и четыре тысячи рублей ассигнациями

пенсиона17. Такую блестящую награду сочла "Беседа", не знаю почему, для себя

обидною; а "Арзамас", признаться должно, имел слабость видеть в этом свое

торжество. <...>

<...> говорил я уже о первой встрече моей с Васильем Львовичем

Пушкиным, о метромании его, о чрезмерном легковерии: здесь нужно прибавить,

в похвалу его сердца, что всегда верил он еще более доброму, чем худому.

Знакомые, приятели употребляли во зло его доверчивость. Кому-то из нас

вздумалось, по случаю вступления его в наше общество, снова подшутить над

ним. Эта мысль сделалась общим желанием, и совокупными силами приступлено

к составлению странного, смешного и торжественного церемониала принятия его

в "Арзамас"18. Разумеется, что Жуковский был в этом деле главным

изобретателем; и сие самое доказывает, что в этой, можно сказать, семейной

шутке не было никакого дурного умысла, ничего слишком обидного для всеми

любимого Пушкина. <...>

В следующее заседание приглашены были некоторые более или менее

знаменитые лица: Карамзин, князь Александр Николаевич Салтыков <...> и,

наконец, Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий. Все они, вместе с

отсутствующим Дмитриевым, единогласно выбраны почетными членами, или