и сухо исследует их и пойдет далее искать других могил. Но если, на долгом пути

своем, странник, попутчик товарищей, от которых отстал, которых давно потерял

из виду, наткнется в степи на могилу одного из них, эта могила, пепел, в ней

хранящийся, мгновенно преобразуются в глазах его в дух и плоть. Эта могила ему

родственная: тут часть и его самого погребена. Могила уже не могила, а вечно

живущая, вечно нетленная святыня. В виду подобных памятников запоздалый

странник умиляется и с каким-то сладостно-грустным благоговением переживает

с отжившими для света, но для него еще живыми года уже давно минувшие.

И тут не нужны воспоминания ярко определившиеся, не нужны следы,

глубоко впечатлевшиеся в почву. Довольно безделицы, одного слова, одной

строки, чтобы вызвать из нее полный образ, всего человека, все минувшее.

Любовнику достаточно взглянуть на один засохший цветок, залежавшийся в

бумажнике его, чтобы воссоздать мгновенно пред собою всю повесть, всю поэму

молодой любви своей. Дружба такой же могучий и волшебный медиум...

<...> В письмах Батюшкова находятся звездочки (на стр. 350 и 361). Эти

звездочки в печати то же, что маски лицам, которым предоставляется сохранять

инкогнито...

Восстановление имени моего наместо загадочных звездочек нужно и для

истории литературы нашей. Оно хорошо объяснит и выставит напоказ, какие

были в то время литературные и литераторские отношения, а особенно в нашем

кружке. Мы любили и уважали друг друга (потому что без уважения не может

быть настоящей, истинной дружбы), но мы и судили друг друга беспристрастно и

строго, не по одной литературной деятельности, но и вообще. В этой

нелицеприятной, независимой дружбе и была сила и прелесть нашей связи. Мы

уже были арзамасцами между собою, когда "Арзамаса" еще и не было.

Арзамасское общество служило только оболочкой нашего нравственного

братства. Шуточные обряды его, торжественные заседания -- все это лежало на

втором плане. Не излишне будет сказать, что с приращением общества, как

бывает это со всеми подобными обществами, общая связь, растягиваясь, могла

частью и ослабнуть: под конец могли в общем итоге оказаться и арзамасцы

пришлые, и полуарзамасцы. Но ядро, но сердцевина его сохраняли всегда всю

свою первоначальную свежесть, свою коренную, сочную, плодотворную силу.

Напечатанное на странице 358-й письмо неизвестного лица3 к

неизвестному лицу есть письмо Батюшкова ко мне. Стихи, разбираемые в нем,

мои. "Не помяни грехов юности моея". Я этих стихов и не помянул, т. е. не

напечатал: они со многими другими стихотворениями моими лежат в бумагах

моих и не торопясь ожидают движения печати.

Стихи, упоминаемые в примечании на той же 358 странице, взяты из

куплетов, сочиненных Д. В. Дашковым4. После первого представления

"Липецких вод" было устроено в честь Шаховского торжественное празднество,

помнится мне, в семействе Бакуниных5. Автора увенчали лавровым венком и

читали ему похвальные речи. По этому случаю и написаны Куплеты Дашкова.

Иные из них очень забавны. Когда-нибудь можно бы их напечатать, потому что

все, относящиеся до комедии "Липецкие воды" и до общества "Арзамас", принадлежит более или менее истории русской литературы. Тут отыщутся

некоторые черты и выражения физиономии ее в известное время. Напечатанное в

"Сыне Отечества" и упоминаемое в страницах 356 и 357 "Письмо к новейшему

Аристофану", то есть к князю Шаховскому, есть тоже произведение арзамасца Чу,

то есть Д. В. Дашкова.

Теперь от чисто литературной стороны повернем к политической, также

по поводу бумаг Жуковского, и поговорим о братьях Тургеневых. Но оставим это

до следующего письма.

II

На странице 318 (Русский архив, 1875, кн. III) сказано: "Три последние

брата (Тургеневы) после 14-го декабря 1825 года принадлежали к числу опальных

людей" -- и проч. Это не совсем так. Опалы тут не было. Николай Иванович был

не в опале, а под приговором верховного уголовного суда. Не явясь к суду после

вызова, он должен был, как добровольно не явившийся <...>, нести на себе всю

тяжесть обвинений, которые приписывались ему сочленами его по тайному

обществу, и, между прочими, если не ошибаюсь, -- Пестелем и Рылеевым. Братья

Александр и Сергей не принадлежали к обществу. После несчастия брата они

сами добровольно отказались от дальнейшей своей служебной деятельности.

Сергей Тургенев вскоре потом умер, Александр потом сохранил придворное

звание свое. <...>

Император Николай не препятствовал и Жуковскому, человеку,

приближенному ко двору и к самому царскому семейству, быть в сношениях с

другом своим Николаем Тургеневым и упорно и смело ходатайствовать за него

устно и письменно. Тем более не мог он негодовать на двух братьев Тургеневых

за то, что они по связям родства и любви не отреклись от несчастного брата

своего. В то время рассказывали даже следующее. Вскоре по учреждении

следственной комиссии по делам политических обществ Жуковский спрашивал

государя: "Нужно ли Николаю Тургеневу, находящемуся за границею,

возвратиться в Россию?" Государь отвечал: "Если спрашиваешь меня как

частного человека, то скажу: лучше ему не возвращаться". Не помню в точности,

слышал ли я этот рассказ от самого Жуковского или от кого другого, а потому и

не ручаюсь в достоверности этих слов. Но, по убеждению моему, они не лишены

правдоподобия. -- А вот другое обстоятельство, которое живо запечатлелось в

памяти моей. Жуковский рассказывал мне следующее и читал мне письма,

относящиеся к этому делу6. Спустя уже несколько времени Тургенев, по

собственному желанию своему, изъявил готовность приехать в Россию и предать

себя суду. Он писал о том Жуковскому, который поспешил доложить государю.

Император изъявил на то согласие свое. Дело пошло в ход, но по силе вещей, по

силе действительности не могло быть доведено до конца. Не состоялось оно,

между прочим, и потому, что не только трудно было, но положительно

несбыточно, по прошествии нескольких лет, возобновить бывшее следствие и

бывший суд. <...>

На той же странице сказано, что Жуковский "имел отраду убедить

предержащие власти в политической честности своего друга". Кажется, и это не

совсем так. Если под словом честности разуметь в этом случае совершенную

невинность, политическую невинность, то нет сомнения, что после убеждения

предержащих властей свободное возвращение в Россию Тургенева было бы

разрешено; но этого не было и быть не могло. Сам Жуковский в одной докладной

записке своей государю пишет: "Прошу на коленях Ваше Императорское

Величество оказать мне милость. Смею надеяться, что не прогневаю Вас сею

моею просьбою. Не могу не принести ее Вам, ибо не буду иметь покоя

душевного, пока не исполню того, что почитаю священнейшею должностию.

Государь, снова прошу о Тургеневе; но уже не о его оправдании: если чтение

бумаг его не произвело над Вашим Величеством убеждения в пользу его

невиновности, то уже он ничем оправдан быть не может". Далее Жуковский

просит, по расстроенному здоровью Николая Тургенева, разрешения выехать ему

из Англии, климат коей вреден ему, и обеспечить его от опасения преследования.

"По воле Вашей, -- продолжает Жуковский, -- сего преследования быть не может;

но наши иностранные миссии сочтут обязанностью не позволять ему иметь

свободное пребывание в землях, от влияния их зависящих". Докладная записка,