переписываться иначе как в стихах. Это послание не первое: я уже много намарал

к нему вздору, -- но это, кажется, вышло не вздорное. Критиковать его тебе

позволяется, и я за слог его не стою, ибо оно написано в два утра с половиною и

писано как письмо на почту. По этой скорости оно изрядное. Плещеев пишет ко

мне на него ответ, на который, натурально, и с моей стороны должен последовать

ответ же. Из этого выйдет со временем переписка двух соседей на двух языках".

Плещеев писал французские стихи, хотя твердо знал и русский язык и хорошо

знаком был с нашею словесностию. Карамзин еще в молодости писал ему

известное послание5.

Было время, что Жуковский живал у Плещеева в орловской деревне6. Тут,

вероятно, стихам и разным литературным проказам и шуткам был весенний и

полный разлив. В деревне был домашний театр: на нем разыгрывались

произведения двух приятелей. Помню, что Жуковский говорил мне о какой-то

драме своей: содержанием ее были несчастные любовные похождения

влюбленного и обманутого Импрезарио. Ему изменила любовница его. Режиссер

труппы приходит к нему и предлагает репертуар для назначения пиесы к

следующему представлению. Сердитый и грустный содержатель все отвергает.

Наконец, именуется известная в то время драма Ильина "Лиза, или Торжество

благодарности". На это Импрезарио восклицает в порыве отчаяния:

Нет благодарности! нет торжества! нет Лизы!

Все женщины одни надутые капризы -- и пр., и пр.7

Тогда же разыграно было тут же драматическое представление его под

заглавием "Скачет груздочек по ельничку" (из старинной русской песни)8. Знаю

об этом произведении только по одному заглавию. Но можно представить себе,

какое открывалось тут раздолье своевольному и юмористическому воображению

Жуковского. Надобно было видеть и слышать, с какою самоуверенностию, с

каким самодовольствием вообще скромный и смиренный Жуковский говорил о

произведениях своих в этом роде и с каким добродушным и ребяческим смехом

певец "Сельского кладбища", меланхолии, всяких ведьм и привидений цитовал

места, которые были особенно ему по сердцу. Жуковский не только любил в часы

досуга и отдыха упражняться иногда в забавном и гениальном вранье, но уважал

эту доблесть и в других. В нашем обществе был молодой человек, который также

превосходно отличался по этой части. При встречах с ним он вызывал его на

импровизацию и на представление в лицах какой-нибудь комической сцены. Он

заслушивался его, любовался им и, в восторге вскрикивая, помирал со смеху: да

ты просто Шекспир! Жаль, если вся эта поэзия безвозвратно утрачена9. Кажется,

в нынешнем году распечатаны будут все ящики, оставшиеся доныне нетронутыми

после кончины его. Может быть, и найдется в них если не все написанное им

(потому что, сколько мне известно, он был не очень бережлив в отношении к

своим письменным и литературным пожиткам), но по крайней мере откроется

хоть что-нибудь еще неизвестное и уцелевшее. <...>

<...> Начну с того, что вы совершенно справедливо замечаете, что полная

по возможности переписка Жуковского, т. е. письма, ему писанные и им

писанные, будут служить прекрасным дополнением к литературным трудам его.

Вместе с тем будет она прекрасным комментарием его жизни. За неимением

особенных событий или резких очерков, которыми могла бы быть

иллюстрирована его биография. Эта переписка близко ознакомит и нас,

современников, и потомство с внутреннею нравственною жизнью его. Эта

внутренняя жизнь, как очаг, разливалась теплым и тихим сиянием на все

окружающее. В самых письмах этих есть уже действие: есть в них несомненные,

живые признаки благорастворения, душевной деятельности, которая никогда не

остывала, никогда не утомлялась. Вы говорите, что печатные творения выразили

далеко не все стороны этой удивительно богатой души. Совершенно так. Но едва

ли не то же самое бывает и со всеми богатыми и чисто-возвышенными натурами.

Полагаю, что ни один из великих писателей, и вместе с тем одаренных, как вы

говорите, общечеловеческим достоинством, не мог выказаться, и высказаться

вполне в сочинениях их. Натура все-таки выше художества. <...>

ИЗ "СТАРОЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ"

<...> В издаваемом им в то время "Вестнике Европы" Жуковский печатал

мастерские и превосходные отчеты о представлениях девицы Жорж, как он

называл ее1. В этих беглых статьях является он тонким и проницательным

критиком, как литературным, так и сценическим; нет в них ни сухости, ни пошлой

журнальной болтовни, ни учительского важничанья. Это просто живая передача

живых и глубоких впечатлений, проверенных образованным и опытным вкусом.

Перечитывая их и читая новейшие оценки театрального искусства и движения,

нельзя не сознаться, что журналы и газеты наши по крайней мере в этом

отношении ушли далеко, но только не вперед. <...>

В приятельском кружке говорили о многих благих мерах,

предпринимаемых правительством, которые, по обстоятельствам и по силе вещей

(как говорят французы), по внутренним причинам, по личным особенностям, не

достигают указанной и желаемой цели. На это Жуковский сказал: "Наш фарватер

годен только пока для мелких судов, а не для больших кораблей. Мы часто

жалуемся, что корабль, пущенный на воду, не подвигается, не замечая, что он

попал на мель". Вот Крылову прекрасная канва для басни. <...>

Тургенев имел прекрасные, глубокие внутренние качества, но, как бывает

вообще и с другими, имел свои слабости. <...> Например, он хотел выдавать себя

за человека, способного сильно чувствовать и предаваться увлечениям могучей

страсти. Ничего этого не было. <...> Однажды, в припадке притязания на таковую

страстность, бесновался он пред Жуковским. "Послушай, любезнейший, -- сказал

ему друг его, -- ты напоминаешь мне людей, которые расчесывают малейший

пупырышек, вскочивший на их лице, и растравляют его до настоящей болячки.

Так и ты: работал, работал в сердце своем, да и расковырял себе страсть".

Кто-то заметил, что профессор и ректор университета, Антонский, имеет

свойство -- полным именем своим составить правильный шестистопный стих:

Антон Антонович Антонский-Прокопович. <...>

Пожалуй, оно и так; но Россия не должна забывать, что Антонский умел

первый угадать и оценить нравственные качества и поэтическое дарование своего

воспитанника в Благородном пансионе при Московском университете. Этот

скромный воспитанник не обращал на себя внимания и особенного благоволения

начальства, какое иногда оказывается по родственным связям и положению в

обществе. Нет, сочувствие к неизвестному еще Жуковскому было со стороны

Антонского совершенно бескорыстное и свободное. Это сочувствие -- чистая и

неотъемлемая заслуга, которую литературные предания должны сохранить. Когда

Жуковский вышел из пансиона и был без средств и без особенной опоры,

Антонский, так сказать, призрел его и приютил в двух маленьких комнатках

маленького, принадлежащего университету домика в Газетном переулке2.

Жуковский всегда сохранял к нему сердечную признательность, приверженность

и преданность. <...>

А сам Крылов! Можно ли не помянуть его в застольной летописи?

Однажды приглашен он был на обед к императрице Марии Феодоровне в