препятствие к исполнению его единственного желания, к достижению счастия и

отрады в жизни внушило ему то глубокое уныние, то безотрадное на земле

чувство, которым дышат все его стихотворения. Шиллер был счастливее его.

Марья Андреевна вышла впоследствии замуж за достойного человека,

дерптского профессора Мойера, составила его счастие, но сама жила недолго.

Александра Андреевна сделалась предметом страсти Воейкова. <...>

Непритворная, как казалось, горесть его тронула весь женский мир, к которому,

по мягкости сердца, принадлежал и Жуковский; <...> Воейков посватался, и

Сашеньку за него отдали. <...> Вот Жуковский написал Александру Тургеневу:

"Спаси и помилуй! найди место Воейкову, нельзя ли на вакансию Андрея

Кайсарова?" (убитого при Рейхенбахе). Тургенев привел в движение свою

артиллерию, и Воейков был определен ординарным профессором русской

словесности в Дерптском университете. Он был совершенный невежда: на

лекциях своих, на которые являлся очень редко, не преподавал ничего, а только

читал стихи Жуковского и Батюшкова, приправляя свое чтение насмешками над

Хвостовым, Шишковым и пр. Немцам, ненавидящим трудный русский язык, это

было на руку. <...>

В 1820 году поступил попечителем Дерптского университета князь Карл

Андреевич Ливен. <...> Воейков опять обратился к Жуковскому и Тургеневу.

"Подлецы немцы, -- писал он, -- ненавидящие всех русских и особенно

патриотов и честных людей, обнесли меня у Ливена. Как благородный человек

(он всегда так величал себя), я не мог снести гласного оскорбления и принужден

выйти. Я писал к нему не доносы, а благонамеренные советы".

Стали искать места Воейкову. Жуковский вспомнил, что за четыре года

пред тем я предлагал ему [Жуковскому] сотрудничество в "Сыне Отечества",

обещая 6000 руб. в год. Тогда он отказался, имея в виду место у великой княгини,

а теперь вздумал предложить мне Воейкова. Приехал ко мне, стал выхвалять

дарования своего друга, его прилежание и т. п. и убеждал взять его в сотрудники,

уверяя, что мне будут помогать своими трудами он сам, Жуковский, Батюшков,

князь П. А. Вяземский, В. Л. Пушкин, Н. И. Тургенев, Д. Блудов и все друзья его.

Я не знал Воейкова вовсе, но, воображая, что профессор должен же быть человек

знающий и грамотный, согласился на предложение. <...> Воейков стал заниматься

в редакции "Сына Отечества", но ни одно из обещаний Жуковского, ни одно из

моих ожиданий не исполнилось. <...> Сотрудничество его в "Сыне Отечества"

продолжалось с половины 1820 до начала 1822 года. <...>

В конце 1820 года занемогла великая княгиня Александра Федоровна и с

великим князем отправилась в Берлин. Жуковский поехал с ними, присылал

иногда стихи свои, но сериозно не принимал участия в журнале. Друзья его

охладели к Воейкову. <...> Он обязан был всем своим существованием

несравненной жене своей, прекрасной, умной, образованной и добрейшей

Александре Андреевне, бывшей его мученицею, сделавшейся жертвою этого

человека. Всяк, кто знал ее, кто только приближался к ней, становился ее

чтителем и другом. Благородная, братская к ней привязанность Жуковского,

преданная бессмертию в посвящении "Светланы"15, известна всем. <...>

Лишь только приехал из-за границы Жуковский, я обратился к нему <...>

и убедительно просил освободить меня от Воейкова. В то время Пезаровиус

удалился от "Русского инвалида". Жуковский успел доставить место редактора

Воейкову и принудил его отказаться от участия в "Сыне Отечества". <...> Забавна была притом одна проделка с ним Булгарина. Воейков, желая

показать превосходство "Инвалида" над "Сыном Отечества", выставил в нем, что

на "Сын Отечества" 750 подписчиков, а на "Инвалид" -- 1700. Булгарин

воспользовался этим и подал в Комитет 18 августа прошение об отдаче ему в

аренду издания этой газеты, обязуясь платить вдвое против того, сколько

получают от Воейкова. <...> Семейство Воейкова пришло в ужас. Жуковский

приехал ко мне и просил отклонить беду, угрожающую друзьям его. Я взялся

уговорить Булгарина. При этом случае Жуковский сказал мне: "Скажите

Булгарину, что он напрасно думал уязвить меня своею эпиграммою; я во дворец

не втирался и не жму руки никому. Но он принес этим большое удовольствие

Воейкову, который прочитал мне эпиграмму с невыразимым восторгом"16.

Дело уладилось. Булгарин взял назад свое прошение, Воейков просил

меня сблизить его с бешеным поляком, чтоб покончить все раздоры. Мы поехали

с ним к Булгарину. Когда мы вошли в кабинет, Булгарин лежал на диваны и читал

книгу. Воейков подошел к нему и, подавая палку, сказал: "Бейте меня, Фаддей

Венедиктович, я заслужил это; только пожалейте жену и детей!"

Редкое явление в истории литературы! Впрочем, Воейкову доставалось по

спине и натурою. Однажды обедали у него в Царском Селе Жуковский, Гнедич,

Дельвиг и еще несколько человек знакомых. Речь зашла за столом о том, можно

ли желать себе возвращения молодости. Мнения были различные. Жуковский

сказал, что не желал бы вновь прейти сквозь эти уроки опыта и разочарования в

жизни. Воейков возразил: "Нет! Я желал бы помолодеть, чтоб еще раз жениться

на Сашеньке..." (Это выражено было самым циническим образом.) Все смутились.

Александра Андреевна заплакала. Поспешили встать из-за стола. Мужчины

отправились в верхнюю светелку, чтоб покурить, и, по чрезвычайному жару,

сняли с себя фраки. Воейков пришел туда тоже и вздумал сказать что-то грубое

Жуковскому. Кроткий Жуковский схватил палку и безжалостно избил статского

советника и кавалера по обнаженным плечам. А на другой день опять помогал

ему, во имя Александры Андреевны.

"Беда наша, -- сказал я однажды, -- если Александра Андреевна в

беременности захочет поесть хрящу из Гречева уха. Приедет Жуковский и станет

убеждать: сделайте одолжение, позвольте отрезать хоть только одно ухо или даже

половину уха; у вас еще останется другое целое, а вместо отрезанного я вам

сделаю наставку из замши. Только бы утолить голод Александры Андреевны".

Обширное поле подвигам Воейкова открылось после 14-го декабря. <...> В

конце декабря пришел ко мне Владислав Максимович Княжевич и принес письмо,

полученное им от неизвестного, в котором изъявлялось удивление, что при

арестовании бунтовщиков и злодеев оставили на воле двух, важнейших: Греча и

Булгарина. Адрес написан был рукою Воейкова, и записка запечатана его

печатью, о которой я упоминал выше. Я тогда лежал больной в постеле, послал за

Жуковским и, когда он приехал, отдал ему произведение его друга и

родственника. Жуковский ужаснулся и сказал, что уймет негодяя, но, видно, не

успел.

Недели через две Алексей Николаевич Оленин получил письмо из

Москвы от тамошнего военного генерал-губернатора, князя Д. В. Голицына, о

ругательных письмах и доносах, полученных там многими лицами. <...> В этих

письмах опять называемы были Греч и Булгарин заговорщиками и

бунтовщиками17. <...>

В это время вошел в комнату секретарь его, известный археограф и

разборщик рукописей, А. И. Ермолаев. Оленин дал ему письмо и сообщил о своем

недоумении.

"Я знаю эту руку, -- сказал Ермолаев. -- Это рука пьяницы (Иванова,

Григорьева, что ли, не знаю), которого мы выгнали из канцелярии". <...>

Через час привели пьяного писаря, и он объявил со слезами, что это точно

его рука, что он написал двадцать копий этого письма по пяти рублей за каждую,