XVIII

Bëköttò (Дни скорби)

1965-1971

Лоренсо Гарус лично позаботился обо всех формальностях, чтобы Хакобо как можно скорее вернулся в Испанию, окончательно расторгнув контракт с плантацией Сампака. О последних событиях надлежало как можно скорее забыть. Хакобо выстрелил, защищая свою жизнь от того, кто уже убил двух европейцев. Все. Вопрос решён. По его собственному убеждению, ему следовало уехать как можно скорее, без проводов и прощального ужина. Друзья лишь похлопали его по спине, да Хулия дважды поцеловала в обе щеки, выражая свою поддержку и участие и слишком надолго задержав его руки в своих ладонях, к молчаливой досаде Килиана и Мануэля.

Килиан не поехал провожать брата в аэропорт и не пошёл на похороны Моси. Хосе убедил его, что так будет лучше. Никто из друзей и соседей Моси не поймёт, если на похороны придет брат его убийцы. Килиан перестал быть для них массой Килианом; теперь он — всего лишь один из белых.

Со дня гибели Моси не переставая лил дождь, и ветер завывал по всему острову с такой яростью, какой Килиан и не помнил.

Вот уже двадцать дней он не видел Бисилу. Он спрашивал о ней у Хосе, но тот решительно отказывался сообщить, где она, а приближаться к баракам в этой ситуации было по меньшей мере неразумно.

На плантации готовились к новому сбору урожая, и рабочие дни тянулись невыносимо долго.

Все чаще налетали торнадо, принося с собой отзвук последних слов отца:
«Торнадо... Жизнь — это торнадо. Покой, потом ярость — и снова покой».

Со временем Килиан лучше стал понимать многое из слов Антона. К тридцати шести годам у Килиана сложилось ощущение, что в мире слишком мало покоя и много ярости. Одна лишь Бисила могла подарить ему минуты покоя. Больше ему ничего не было нужно. Когда же он снова ее увидит?

Наконец, однажды ночью, когда он уже почти уснул, кто-то открыл дверь в комнату и проскользнул внутрь. Килиан в страхе вскочил, приготовившись защищаться, но тут же успокоился, услышав знакомый голос:

— А ты по-прежнему оставляешь дверь открытой!

— Бисила! — Килиан подскочил как на пружине и бросился к ней.

Ее голова была покрыта платком, глаза сверкали в темноте. Килиану хотелось сжимать ее в объятиях, вдыхать неповторимый аромат, изливать ей на ухо всю бурю чувств, что прежде были для них запретными, целовать лицо и тело, заставить ее наконец понять, что ничего между ними не изменилось.

Вместо этого он застыл, уставившись на неё и словно ожидая какого-то знака, которого ждала от него она сама.

— Я должна поговорить с тобой, — нежно произнесла она.

Бисила сняла с головы платок. Килиан невольно вскрикнул, увидев, что голова обрита наголо.

— Твои волосы, Бисила! — воскликнул он. — Что с ними случилось?

Она взяла его руку в свои ладони, потянула его к постели и усадила рядом, не выпуская его руки. Килиан начал ласкать ее, потянулся к ее губам и поцеловал.
Внезапно он почувствовал, как надежда неумолимо тает, утекает из груди.

Лунный свет заливал комнату. Даже лишившись волос, Бисила была прекрасна, как никогда. Растаяла твёрдая непримиримость ее взгляда, исчезла горькая складка у губ, появившаяся в последнее время. Губы дрогнули в слабой улыбке.

— Мне так жаль, что все это случилось... — начал Килиан. Слова полились неудержимым водопадом, одно за другим. — Я не должен был уезжать. Как бы я хотел все вернуть... Моси мертв... Теперь ты свободна и можешь быть со мной...

Бисила накрыла рукой его губы, не давая ему продолжать.

— Это возможно лишь после того, как женщина добросовестно исполнит ритуал скорби... Я никогда не отказывалась от своих верований. Мне жаль с тобой расставаться, но что-то подсказывает, что мне лучше пока оставаться вдали от тебя, подумать о прошлом и будущем, о том, что и кто мне на самом деле нужен.

Килиан нахмурился.

— Тебе нужно время свыкнуться с тем, что в твоём сердце я твой истинный муж?

Бисила печально улыбнулась.

— Перед законом божеским и человеческим Моси был моим мужем, так что с точки зрения моего народа период траура неизбежен. Но это не все. — Ее глаза наполнились слезами, а голос задрожал. — Случившееся навсегда останется в моей памяти. Я не смогу от этого избавиться. И твои слова, Килиан... Они надругались не только над моим телом, но и над душой. Из-за них я до сих пор чувствую себя раздавленной гусеницей. Я должна это преодолеть. Если не смогу, то никогда не стану свободной для любви. Я не хочу сравнивать тебя с ними, Килиан, с теми белыми, что столько лет нас угнетали. Поэтому мы должны на время расстаться.

Килиан поднялся и принялся ходить по комнате. Мысль о страданиях, пережитых Бисилой, причиняла ему глубокую боль, но эти слова пробудили в его душе настоящий ужас.

— Завтра я ухожу в Биссаппоо, где проведу двадцать дней в хижине отверженных... — добавила она, снова взяв себя в руки.

— Еще почти месяц! — возмущённо воскликнул Килиан.

Бисила помолчала, закусив губу, после чего продолжила:

— Потом я отправлюсь в дом моей матери и оставлю ей Инико. У Моси не было родных, так что некому предъявить права на моего сына, чему я очень рада. Затем я натру тело красной глиной и надену на руки, ноги и талию браслеты и пояс из ковыля. Несколько дней меня никто не должен видеть во вдовьем наряде. После этого я смогу выходить из дома и гулять, где пожелаю, но не должна спускаться в Сампаку, и ты не должен подниматься ко мне, пока не минует срок траура, — поспешно закончила она. — Ну, вот и все. Не так уж это и сложно.

Килиан слушал ее слова, не переставая метаться по комнате.

— И как долго это продлится? Сколько времени нам жить в разлуке?

— Год, — чуть слышно ответила она, вставая.

Килиан застыл.

— Не проси меня об этом... — прошептал он. — Как же так? — Он подошёл к Бисиле и посмотрел ей в глаза. — Ты не боишься, что время окончательно нас разлучит?

В глазах Бисилы застыла непреклонность.

— Ты не можешь запретить мне подняться в Биссаппоо и увидеть тебя...

— Если ты поднимешься, — предупредила Бисила, — ты больше никогда меня не увидишь! Обещай, что не станешь этого делать.

— Я не могу этого обещать, Бисила, — упрямо ответил Килиан.

Его руки гладили ее обритую голову, затылок, плечи, спустились по спине до самой линии бёдер. Голос Килиана звучал мягко, почти жалобно.

— Это слишком тяжко: знать, что ты так близко, и не иметь возможности увидеть тебя...

— Я уже говорила, и теперь повторяю: я всегда буду с тобой... — Бисила протянула руку и погладила его по щеке, потом поднялась на цыпочки и поцеловала с такой нежностью, что Килиан содрогнулся, — пусть даже ты и не сможешь меня видеть.

В эти минуты Килиан еще не знал, что тот период его жизни, с мая 1965 по апрель 1966 года, окажется далеко не самым драматичным и невыносимым, хотя тогда казался именно таким. Он вновь целиком погрузился в работу, радуясь, что урожай в этом году оказался таким богатым, какого плантация ещё не знала за долгие десятилетия своего существования. С конца августа сушилки работали во всю мощь, каждый день встречая невыносимым жаром, ввергавшим его в состояние одури и непрестанной сонливости.

Спать и работать: таковы были единственные его занятия в это время. К счастью, недавно женившиеся Матео и Марсиаль, поглощённые своей новой жизнью, после рабочего дня уезжали с плантации в город, а Хулия была занята исключительно детьми, Исмаэлем и Франсиско. Так что Килиану больше не приходилось искать отговорки, чтобы отказываться от вечеринок и прочих развлечений, и он мог спокойно считать минуты, оставшиеся до окончания траура Бисилы — и его собственного, — совершенно не замечая происходящих вокруг событий, которым суждено было перевернуть всю историю острова.

Сбор урожая перекрывался с периодом обрезки поросли. Килиан и Хосе прохаживались по широким проходам между рядами деревьев, наблюдая за работой брасерос. В каждом ряду деревья какао росли строго на одном и том же расстоянии друг от друга. Похожие одно на другое, они напоминали бокалы — заботливо обрезанные, с единственным стволом и развилкой ветвей на одной и той же высоте, с отлично сформированными кронами без жирующих побегов, волчков и растущих внутрь кроны ветвей. Неподалёку раздавались возмущенные окрики Симона, смех и песни нигерийцев его бригады.

Килиан задумчиво прохаживался мимо деревьев.

Знаменитое на весь мир какао Сампаки было результатом ежедневной работы сотен людей, которые изо дня в день корчевали кусты, прореживали ветви деревьев, чтобы посадки какао получали достаточно света, но при этом не страдали от палящих солнечных лучей, заменяли больные растения, обрезали волчки и неправильно растущие ветви, прививали разные сорта какао и каждые две недели, когда созревали новые плоды, собирали урожай.

Килиан всегда слышал пение рабочих.

Слаженные весёлые голоса выводили различные вариации торжественных песнопений, отмечая каждый такт математически точными ударами мачете.

Иные из этих людей годами не видели жён, детей, близких. Они трудились от зари до зари. Вставали, шли на плантацию, потом обедали, после чего продолжали работу, ужинали, пели и болтали, а затем возвращались в бараки — совершенно одинаковые, выстроенные в одну линию, подобно деревьям какао, — а дальше наступал новый день, и они вновь погружались все в ту же рутину. От жизни они ждали только одного — чтобы им заплатили деньги, которые они отошлют на родину, семьям, чтобы обеспечить им лучшую жизнь.

И они продолжали петь.

День за днём. Месяц за месяцем. Сезон за сезоном.

Прошло уже одиннадцать месяцев и одна неделя с тех пор, как он не видел Бисилу.

Но за все это время Килиану ни разу не захотелось запеть.

— Что-то ты молчишь, — сказал однажды Хосе, заметив, каким задумчивым стал Килиан. — О чем ты думаешь?

Килиан несколько раз вонзил в землю мачете.