Хосе подошел ближе.

— Он сейчас вместе с вашими родными, умершими раньше, — сказал Хосе. — Думаю, они счастливы вместе.

Килиан понимающе кивнул и мысленно прочел простую молитву, желая отцу доброго пути, куда бы он ни направлялся.

Хакобо развернулся и зашагал к воротам кладбища, чтобы никто не видел, как он плачет.

Антон скончался в конце июня 1955 года, в тот самый день, когда в его родной долине начинались праздники в честь летних святых. В июле в Пасолобино начинался сенокос, а в августе на Фернандо-По — сбор урожая какао, который продлится до января следующего года. Это были самые тяжелые месяцы для работников сушилен.

Килиан работал день и ночь. Вся жизнь превратилась в одну сплошную работу. Во время редких минут отдыха он лишь курил сигарету за сигаретой и пил без удержу. Он стал угрюмым, молчаливым и вспыльчивым.

Хакобо и Хосе — единственные, с кем он разговаривал, — начали всерьез беспокоиться. Никто не смог бы долго выдержать такого напряжения. Сначала они думали, что его гнев и неустанная тревога вызваны чувством утраты после смерти Антона. Но неделя шла за неделей, а Килиан так и не успокоился.

Напротив: он работал за двоих, следуя бескомпромиссной и жесткой дисциплине.

Он не знал покоя, постоянно находя в сушильнях какие-то проблемы, которых раньше не было, и возмущался, что дела идут не так хорошо, как раньше. Он кричал на рабочих, чего никогда не позволял себе раньше, и был вечно озабочен воображаемыми проблемами.

— Килиан! — взмолился наконец брат. — Тебе нужно отдохнуть.

— В гробу отдохну! — отозвался Килиан с крыши барака. — Кто-то ведь должен работать!

Хосе обеспокоенно наблюдал за ним. Рано или поздно организм Килиана не выдержит. Он просто не сможет долго выдержать этой смеси эйфории и тревоги.

Вскоре после Рождества Килиан заболел. Все началось с легкого озноба, но уже к концу недели температура поднялась до сорока градусов. Только тогда он согласился лечь в больницу.

Несколько дней он пролежал в бреду. И в бреду снова и снова видел одну и ту же картину: они с отцом дома, в Пасолобино, а за окном проливной дождь. Слышно, как по дну ущелья возле дома катятся камни, снося и разрушая все на своем пути. Сколько раз воды ущелья выходили из берегов, унося самые крепкие дома! И теперь они должны покинуть дом или погибнуть. Килиан торопит, но отец не желает уходить, он говорит, что слишком устал, пусть сын уходит без него. Снаружи доносятся вой ветра и грохот дождя; Килиан безнадежно пытается докричаться до отца, но тот по-прежнему дремлет в кресле-качалке. Килиан кричит и плачет, но в конце концов все же прощается с отцом и уходит из дома.

Чья-то рука сжала его ладонь, стараясь успокоить. Открыв глаза, он заморгал, отгоняя ужасные видения; затем прищурился, разглядев лопасти вращающегося над головой вентилятора. Потом над ним склонилось знакомое лицо, и огромные ясные глаза ласково посмотрели на него.

Поняв, что Килиан пришел в себя и вполне осознает, кто он и где находится, дочь Хосе заботливо убрала с его вспотевшего лба отливающие медью пряди волос.

— Наверное, ты не оказал умершим должных почестей, и теперь тебя мучают духи, — мягко произнесла она. — Нет, ты не должен приносить им в жертву коз и цыплят; почти их по обычаям твоего народа, если не можешь почтить по обычаям буби, и тогда дух Антона обретет покой. Отпусти его. Если хочешь, помолись своему Богу. В конце концов, Бог создал все, и духов тоже. Отпусти его. Это поможет.

Килиан с силой сжал губы, и его подбородок задрожал. Он чувствовал усталость и слабость, но был благодарен девушке за участие, за ласковый, хоть и настойчивый голос. Он спросил, сколько времени ему предстоит лежать в постели и сколько времени она будет рядом как свидетельница его страданий. Килиан заметил, что она по-прежнему ласково его гладит, даже не думая останавливаться. Тонкие прохладные пальцы скользили всего в паре сантиметров от его пересохших губ. Он уже собрался спросить, как ее зовут, но тут внезапно распахнулась дверь, и в палату словно ураган влетел Хакобо. Девушка перестала его ласкать, но Килиан не позволил ей убрать руку.

Хакобо в три скачка оказался возле изголовья его кровати и, видя, что Килиан пришел в себя, громко воскликнул:

—Боже, Килиан! Как ты себя чувствуешь? Ну и напугал же ты нас, я тебе скажу!

Он хмуро покосился на медсестру, которая, хоть и высвободила руку, но так и не отошла от Килиана. Взгляд девушки невольно заставил его вздрогнуть.

«Это откуда же взялась такая прелесть?» — подумал Хакобо. Пару секунд он восхищенно любовался ее неожиданно красивыми чертами, но тут же взял себя в руки.

— Почему же ты не позвал меня, когда проснулся? — не дождавшись ответа, он пристально вгляделся в лицо Килиана. — Мать честная! — воскликнул он. — Еще чуть-чуть, и ты отправишься вслед за папой...

Килиан закрыл глаза, а Хакобо сел на край его постели.

— Нет, серьезно, Килиан. Я очень беспокоился. Почти пять дней ты провалялся в лихорадке. Мануэль уверял, что жар спадет, но что мы за это время пережили... — Он покачал головой. — Боюсь, пройдет немало времени, пока к тебе вернутся силы. Мы тут поговорили с Гарусом и решили, что ты быстрее поправишься, если сядешь на корабль и поедешь домой.

Хакобо на миг замолчал, чтобы передохнуть, и Килиан тут же вмешался:

— Я тоже рад тебя видеть, Хакобо. Но не волнуйся, я... не уйду вслед за ним. По крайней мере, сейчас.

— Да?

— Мне не хочется. Пока еще нет.

— Килиан, я в жизни не встречал никого упрямее тебя! — воскликнул Хакобо. — Смотри, пару дней назад пришло письмо от мамы. — Он достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вчетверо листок. — Потрясающая новость! Я просто умирал от нетерпения, что не могу поделиться с тобой! Каталина выходит замуж! И за кого! За Карлоса из Каса-Гуари, помнишь его?

Килиан кивнул.

— Не так это и плохо, — продолжал Хакобо. — Пусть его род не слишком знатный, зато сам он работящий и честный. Мама пишет, что нужно собрать приданое, и спрашивает наше мнение по этому поводу. Свадьбу играть нельзя, пока не кончится траур, поэтому все прошло неофициально, но... — он замолчал, не увидев на лице брата ни малейшего интереса. — Эй, парень, да что с тобой? Прежде ты выспрашивал о каждой мелочи, а теперь знать ничего не хочешь. Жизнь продолжается, Килиан, с нами или без нас...

Повернув голову к окну, Килиан встретил взгляд молодой медсестры, которая не покинула палату, пока Хакобо говорил с братом, делая вид, что готовит термометр и лекарства для больного. Чуть заметным жестом, понятным одному Килиану, она дала понять, что согласна с последними словами Хакобо. Жизнь продолжается, думал он, глядя в эти лучистые глаза.

Кто-то деликатно постучал в дверь.

— Кого еще принесло? — проворчал Хакобо, вставая, чтобы впустить женщину, которая тут же прошествовала через палату, оставляя за собой шлейф духов.

Килиан поднял голову и увидел перед собой статную фигуру Саде, одетую в простое белое ситцевое платье с рисунком из синих лобелий, похожих на маленькие пальмы, длиной до колен и перетянутое узким пояском. Никогда прежде он не видел ее одетой так скромно, без украшений и макияжа. По правде сказать, он вообще никогда не видел ее при свете дня, и сейчас она показалась ему даже красивее, чем в клубе.

— Вчера я отправил ей записку, чтобы приехала сюда, Валдо ее подбросит, — объяснил Хакобо со свойственной ему непринужденностью, и его глаза победно блеснули.

Вот уже несколько недель он не знал, как убедить Килиана, что душевную боль можно победить телесными радостями, понимая, что человека вроде Килиана тоска легко может свести в могилу. И вот теперь такая возможность предоставлялась на блюдечке, у брата не было никаких отговорок, чтобы прервать длительный отдых.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты надолго оставался один, так что она составит тебе компанию. Ты же знаешь, я не могу надолго отлучаться из сушильни. Саде будет ухаживать за тобой, пока ты не поправишься, Килиан. — Посмотрев на часы, он поднялся и слегка похлопал Килиана по плечу. — Отдаю тебя в хорошие руки!

Едва Хакобо вышел, Саде тут же занялась больным. Сев на край постели, она поцеловала кончики своих пальцев, затем прижала их к сердцу и принялась ласково водить ими по губам Килиана — медленно и плавно, пока он не отвернулся, чтобы избавиться от навязчивой ласки.

— Я этого не допущу, масса, — сказала она мелодичным голосом. — Вот уже несколько недель ты не появляешься. Это нехорошо. Нет-нет. — Она поцокала языком. — Я не позволю тебе забыть меня.

С торжествующей улыбкой она посмотрела на медсестру.

— Можешь идти, — сказала она. — Я прослежу, чтобы температура не поднималась.

Килиан почувствовал, как напряглась медсестра. Он не сводил с нее глаз; в конце концов, она тоже посмотрела на него, ответив усталой благодарной улыбкой. Как он мечтал в этот миг повернуть время вспять — до той самой минуты, когда кошмары кончились и нежные руки коснулись его волос.

Словно прочитав его мысли, медсестра погладила его по щеке на глазах у Саде, чьи брови возмущенно поползли вверх, и медленно прошептала несколько мелодичных, умиротворяющих фраз на буби. Килиан не понял их значения, но его веки сомкнулись, и его окутал сон.

Между тем, на плантации наступил влажный сезон; тяжелые ливни сменялись прохладным бризом и влажными муссонами, помогавшими переносить дневную жару. И хотя среди бела дня нередко налетала буря, когда становилось темно как ночью и на посадки какао рушились обломанные ветки эритрин, работа не прекращалась ни на минуту, поскольку плоды какао — чье название, как узнал Килиан, означает «пища богов» — неустанно росли и наливались на стволах деревьев. Когда они приобретали красноватый оттенок — это означало, что они созрели и их можно снимать.