В старой части кладбища она почувствовала себя спокойнее — быть может, потому, что здесь лучше сохранились могилы, окруженные проржавевшими от времени решетками. А может, потому что могилы находились у подножия огромных прекрасных деревьев, чья кора напоминала слоновью кожу. Судя по размерам, им было не меньше нескольких сотен лет, и, хотя иные казались высохшими, даже они не утратили величия.

— Какие великолепные сейбы! — воскликнула Кларенс, завороженная внушительным видом деревьев.

— Это священное дерево, — объяснил старик. — Его не трогают ни ураганы, ни молнии. Никто не смеет тронуть сейбу. Никто и не осмелится ее тронуть. Срубить сейбу — большой грех, и сейбы этого не простят. Если твой родственник похоронен здесь, его могила столь же неприкосновенна, как и они.

Мороз пробежал по спине Кларенс. Ей захотелось опрометью броситься прочь, но что-то ее удерживало. Здесь было как-то по-особенному тихо, повсюду царил покой, погасивший ее страх.

Она бродила между надгробиями, читая имена на крестах и могильных плитах. Наконец, она добралась до одной из них, что, казалось, пряталась между огромных корней двух сейб. Здесь же росло еще одно деревце поменьше, названия которого она не знала. Эта могила привлекла ее внимание тем, что казалась более ухоженной, чем остальные.

Подняв взгляд, она прочитала вслух:

«Антон де Рабальтуэ.

Пасолобино 1898 — Сампака 1955».

Ее сердце замерло; она не смогла сдержать слез.

Как странно было увидеть это имя в таком месте! Словно не было всех этих тысяч километров, разделявших места рождения и смерти ее деда!

Она отерла слезы и наклонилась, чтобы убрать полуувядший букет, который кто-то прислонил к каменному кресту, и положить вместо него свой.

Но что это?

Цветы были совсем свежими!

Кто-то по-прежнему навещает этот заброшенный уголок кладбища и приносит цветы Антону!

Она нахмурилась.

— Скажите, вы случайно не заметили, что за человек посещает эту могилу? — спросила она у кладбищенского сторожа, который все время стоял у нее за спиной.

— Нет, сеньора, не видел. Те немногие, что сюда приходят, не нуждаются в моем сопровождении. Только иностранцы вроде вас иногда просят меня о помощи. Нет, никто не посещал эту могилу. Я бы запомнил. Уж конечно, я бы это запомнил.

— А те немногие, о которых вы говорите, — спросила Кларенс, — те туземцы, что сюда приходят — это мужчины или женщины?

— Даже и не знаю, что вам сказать, — замялся сторож. — Есть и мужчины, и женщины. Боюсь, я не смогу вам помочь.

— Ну, все равно спасибо на добром слове, — улыбнулась Кларенс.

Он проводил ее до ворот, где она снова поблагодарила его, сердечно пожав руку.

Томас, увидев ее покрасневшие от слез глаза, тут же заметил:

— Этот остров явно тебе не на пользу, Кларенс. Куда бы ты ни пришла — везде плачешь.

— Я слишком сентиментальна, Томас. Не могу удержаться от слез.

— А хочешь, выпьем пива на набережной? — предложил он. — Мне всегда помогает, когда становится грустно.

— Отличная идея, Томас. Мне повезло, что я с тобой познакомилась. Ты очень любезен.

— Я же буби, — сказал он, как будто это говорит само за себя.

В понедельник утром Кларенс явилась на встречу с Лахой чуть раньше назначенного времени. Как и вчера, утро было солнечным и прохладным. Хотя, возможно, скоро начнется нестерпимая жара, в которую невозможно ничего делать, кроме как спать или пить пиво в тенечке.

Ее уже предупредили, что в этой стране нельзя ни фотографировать, ни снимать на кинопленку — во всяком случае, это запрещалось делать в общественных местах. Но в этот час вокруг было безлюдно и тихо, так что она решилась достать маленькую цифровую камеру и принялась снимать виды собора. Начала с главного фасада, перед которым стоял круглый фонтан из белого мрамора, украшенный несколькими фигурами, державшими на плечах маленькую сейбу. Затем прошла в соседний переулок, чтобы снять вид сбоку.

Она так увлеклась, что забыла об осторожности и вскоре наткнулась на патруль из двоих полицейских, которые весьма бесцеремонно потребовали у нее документы.

Она всерьез занервничала, вспомнив, что ни паспорта, ни других документов, что могли бы их удовлетворить, у нее с собой нет. Вконец перепугавшись, она решила, что лучшая защита — это нападение, и, повысив голос, принялась обвинять их в паранойе. Они что же, считают ее шпионкой?

Полицейские несколько растерялись от такой наглости, но еще больше укрепились в своих подозрениях. Один схватил ее за плечо; Кларенс попыталась вырваться, но тут неизвестно откуда появился Лаха и очень вежливо предложил прояснить ситуацию.

Лаха говорил быстро, но тон его звучал уверенно. Он объяснил, кто она такая и что здесь делает. Затем с самым непринужденным видом сунул руку в карман и извлек оттуда несколько купюр. И, пожав руку одному из полицейских, незаметно вложил деньги ему в ладонь со словами:

— Думаю, вам бы не хотелось, чтобы ректору стало известно, как мы обращаемся с его гостьей, не так ли?

Прежде чем Кларенс успела открыть рот, чтобы выразить свое восхищение и благодарность, он мягко, но решительно подтолкнул ее к машине.

Полицейские, казалось, остались вполне довольны и очень любезно распрощались с ее спасителем, который в эту минуту показался ей самым красивым и замечательным мужчиной на свете.

В это утро он был в светлом костюме. Возможно, так он одевался на работу.

— Большое спасибо, Лаха, — сказала она. — Признаться, я немного растерялась.

— Мне очень жаль, Кларенс. Вот за это я и ненавижу свою страну. Но, по крайней мере, ты получила возможность убедиться, что здесь такое случается.

— А разве в это время ты не должен быть на работе?

— Вот сейчас и поеду, — сказал он. — Слава богу, американские инженеры за нами не следят. Во всяком случае, за мной, — рассмеялся он. — И знаешь, большинство из них предпочитают оставаться в своих бунгало в Плезантвиле — так мы зовем район, оснащенный кондиционерами, супермаркетам и теми же удобствами, что и дома у американцев. Они живут, отмежевавшись от нашего мира. Хотя меня это не удивляет. Я знаю, что многие из них, вернувшись на родину, критикуют здешний режим. Так что лучше не высовываться. Как известно, с глаз долой — из сердца вон...

Кларенс снова поблагодарила судьбу, что Лаха так разговорчив. К тому же болтовню он сопровождал таким веселым смехом и забавными жестами, что везде, где бы ни находился ее собеседник, царила атмосфера веселья и дружеской близости.

Она рассматривала его профиль. В точеных чертах определенно сквозило что-то знакомое. У нее было смутное ощущение, будто где-то она их уже видела. Хотя, быть может, все дело было в переполнявшей его искренности и сердечности, отчего и возникало чувство, будто знаешь его всю жизнь.

— Сказать по правде, — продолжил он, — я еще позавчера хотел кое о чем у тебя спросить, но так и не решился. Ты знаешь, что Малабо когда-то назывался Кларенс? Довольно странное имя для испанки, ты не находишь?

— Да, я знаю, — ответила она, покачав головой. — Раньше я думала, что это имя какой-нибудь героини из английского романа. А потом узнала, что так назывался этот остров, когда его объявили английской колонией — в честь короля Георга, герцога Кларенса.

Она вкратце объяснила, что несколько человек из ее семьи жили здесь в колониальную эпоху. Она не стала вдаваться в детали, поскольку не хотела привлекать излишнего внимания к этой теме; в конце концов, речь шла о колонизации страны Лахи. После встречи с Инико она поняла, что весьма немногие сохранили о той эпохе добрые воспоминания. К тому же, она знала историю лишь с точки зрения белых, и потому решила проявить осторожность, когда речь заходила об Испании.

Однако Лаху, казалось, ничуть не смущало, что потомок колонизаторов проявляет интерес к прошлому его страны.

— Так вот почему тебя понесло в Сампаку! — воскликнул он. — Инико рассказывал, что ты искала какие-то старые документы тех времен, когда там служил твой отец. Тогда еще был ужасный ливень! Представляю, как ты удивилась, воочию увидев плантацию: все ведь оказалось совсем не так, как тебе рассказывали?

— Да, не так, — ответила она с притворным разочарованием. — Зато потом я увидела пробковые шлемы, мачете, мешки с какао.

Лаха рассмеялся, и Кларенс порадовалась, что у него есть чувство юмора. Это говорило о том, что с ним можно разговаривать на любые темы.

— Не знаю, известно ли тебе, — сказал он, — что на языке буби Малабо называется Рипото, что означает «место для чужаков». Хорошо, что твой отец выбрал для тебя первое название, а не второе! Но, в любом случае, если отец назвал тебя в честь этого места — значит, оно было ему действительно дорого.

— Я тоже скажу тебе кое-что, Лаха, — призналась она. — Всех моих знакомых, кто достаточно долго прожил на этом острове, и кто еще жив, роднит одно: все они признаются, что до сих пор видят его во сне. — Она немного помолчала. — И когда они говорят об этом, их глаза наполняются слезами.

Лаха кивнул, словно понял ее всем сердцем.

— А ведь они родились не здесь... — заметил Лаха, печально глядя на нее.

Кларенс вдруг пришло в голову, что где-то она уже читала о белых, о которых никто даже не вспомнил, а они родились на острове и считали его своей родиной. О белых, которые не выбирали, где родиться, и были вынуждены покинуть землю своего детства, зная, что никогда больше не увидят тех мест, где впервые открылись их глаза... Но она ничего не сказала, поскольку вряд ли Лаха имел в виду именно их.

— Представь, что чувствовали все те, кому пришлось жить в изгнании!.. — Лаха снова вздохнул. — Ну ладно, как бы то ни было, мы здесь. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, но все же не строй иллюзий. В развивающихся странах образование находится в самом конце списка требуемых улучшений.