Взяв у официанта с подноса бокал вина, Кларенс сделала глоток.

— Сегодня у нас настоящий вечер воспоминаний... — сказала Хулия; ее глаза блестели. — Мануэль был бы рад.

— Мне кажется, мама хорошо проводит время, — пошутила Кларенс, чтобы отвлечь женщину от печальных мыслей. — По правде сказать, нечасто ей удаётся побывать на такой вечеринке.

— Да, — прошептала Хулия. — Совсем как в те давние времена, в казино в Санта-Исабель.

Заиграла музыка, и Хакобо первым бросился к танцплощадке. Было ли на свете что-либо, что он любил больше танцев? Кармен всю жизнь старалась не отставать, брала уроки танцев и за минувшие десятилетия стала для него достойной и неизменной партнершей.

Хулия наблюдала за ними. Она размышлял, счастливы ли они в браке, и внезапно ощутила укол щемящей тоски по прошлому, по тому, что могло сбыться — и не сбылось. Не будь Хакобо таким идиотом, она могла бы сейчас быть на месте Кармен. Хулия взяла бокал и сделала глоток. Право, смешно, когда в голову лезут подобные мысли спустя столько лет. Возможно, Хакобо в конце концов сделал правильный выбор. Кармен казалась очень терпеливой и ласковой, одной из немногих, способных терпеть переменчивый характер Хакобо. Сама Хулия явно не обладала этими достоинствами.

— А я уже и забыла, что мои родители такие красивые... — заметила Кларенс. — В этом костюме отец помолодел лет на двадцать.

— Твой отец был очень хорош собой, Кларенс, — мечтательно произнесла Хулия. — Ты даже представить не можешь, как он был хорош...

Кларенс твёрдо решила ничего не говорить об отце Лахи. Она понимала, что сегодня особенный вечер, и не хотела его портить. Однако замечание Хулии о том, как хорош был в молодости ее отец, вновь навело ее на тревожные мысли, которые она постаралась облечь в словесную форму:

— Когда я познакомилась с Лахой, мне пришла в голову одна мысль... — Она заметила, что Хулия тревожно нахмурилась; и видя, что та собирается что-то возразить, добавила: — Неудивительно, что Даниэла в него влюбилась...

— Как ты сказала?

Хулия внезапно покраснела, а глаза у неё стали размером с блюдца. Она прижала руку к груди, словно не в силах вздохнуть.

Кларенс не на шутку испугалась.

— Что с тобой, Хулия? — спросила она. — Тебе нехорошо? — она огляделась в поисках, кого бы позвать на помощь, но Хулия внезапно схватила ее за запястье.

— Но это невозможно... — прошептала Хулия.

— Почему? — удивилась Кларенс. — Они не единственные на свете кузены, полюбившие друг друга.

— Кларенс, прошу тебя... — прошептала Хулия. — Мне нужно сесть...

— Может, вызвать врача? — спросила Кларенс, проводив ее к удобному креслу, подальше от суеты.

— Скажи, Кларенс, — прошептала Хулия, — отец и дядя знают?

— По-моему, только мама что-то подозревает, но ничего не говорит.

Хулия закрыла руками лицо и разрыдалась.

Какой-то мужчина, проходивший мимо, обеспокоенно подошёл к ним.

— Ничего страшного, — успокоила его Кларенс. — Она просто вспомнила своего покойного мужа.

Мужчина вполне удовлетворился подобным объяснением, и они снова остались наедине.

— Ох, Кларенс... — еле выговорила Хулия. — Ты должна это знать... Я-то думала, что ты движешься в правильном направлении... Но боюсь, произошла ужасная ошибка... — Хулия посмотрела на неё полными слез глазами, с мучительным раскаянием на лице. — Я должна была сказать тебе раньше...

Кларенс охватило внезапное предчувствие, но она так и не решилась его высказать. Она опустила голову и принялась рассматривать свои руки, которые сжала так крепко, что побелели суставы.

— Дело в том, что отец Лахи — Килиан. Твой отец регулярно посылал деньги на его содержание. Сначала он передавал их через моего мужа и врачей из благотворительных организаций. Когда же Мануэлю пришлось покинуть остров, деньги передавал Лоренсо Гарус. Деньги доставлялись через посредников, чтобы Бисилу не уличили в контактах с белыми. Я должна была тебе об этом сказать. Я никогда себе не прощу, что так долго молчала.

— Я всегда подозревала папу!.. — растерянно произнесла Кларенс. — В тот день, когда вы с Асенсьон были у нас в гостях, ты сказала, что папе тоже несладко пришлось, и я поняла, что...

— Я имела в виду то, что случилось с Моси... Ох, Боже мой!.. — Хулия встала и быстро пошла прочь.

Кларенс осталась сидеть, закрыв лицо руками, снова и снова безнадёжно повторяя про себя: поздно, слишком поздно!

Несколько минут спустя она удалилась в свой номер, объяснив родителям, что, должно быть, что-то съела за ужином и теперь ей стало нехорошо. В номере она принялась звонить кузине: сначала на домашний телефон, затем — на мобильный, но ни тот, ни другой не отвечали.

Она бросилась на кровать и в отчаянии разрыдалась.

Даже возвращение из Малабо не было для неё столь долгим и безотрадным, как возвращение из Мадрида в Пасолобино-эль-Доминго-де-Ресурексьон. Кларенс изо всех сил старалась не дать родителям понять, что ее мучает нечто более серьёзное, чем обычное расстройство желудка.

Пока остальные разгружали машину, она бегом бросилась в комнату Даниэлы.

Даниэла сидела в углу, среди горы тряпок, обхватив колени руками; спутанные волосы спадали ей на лоб, скрывая лицо. В правой руке она сжимала клочок бумаги.
Подняв голову, она посмотрела на Кларенс прекрасными, но опухшими от слез глазами.

Даниэла была живым воплощением отчаяния. В ее глазах застыла глубокая безнадёга. Она так и не смогла найти подтверждений, что это неправда, что произошла ошибка, и это какое-то необъяснимое проклятое совпадение.

— Он ушёл... — снова и снова повторяла она сквозь рыдания.

Кларенс подошла к ней, села рядом и мягко обняла за плечи.

— Как он мог его бросить? — выкрикнула она. — Как он мог? Поразвлечься с ней — и прости-прощай?

Даниэла протянула клочок бумаги, который сжимала в руке.

— У Лахи выколот точно такой же елебо, — добавила она, едва сдерживая гнев. — Только у папы он под левой подмышкой. А хочешь знать, где у Лахи? Боже мой! Даже подумать стыдно! — Она сжала ладонями виски, и крупные слёзы снова покатились по ее щекам. — Даже не знаю, найду ли я в себе силы высказать ему все это... Нет. Не смогу. Ты должна сделать это за меня. Ты должна поговорить с ним — сегодня, сейчас!

— Я попробую, — пообещала Кларенс.

Ну и как она собирается сообщить об этом Хакобо? Посмотрит ему в глаза и скажет: «Папа, я знаю, что Лаха — сын Килиана и Бисилы. Папа, ты знаешь, что Даниэла и Лаха любят друг друга? Папа, ты понимаешь, насколько все серьёзно?» Так, что ли?

Даниэла покачала головой, закрыв глаза. Она уже перестала плакать, но выглядела по-прежнему удручённой.

— Нет им прощения! — выплюнула она сквозь зубы. — Ни тому, ни другому!

— Тогда были другие времена, Даниэла, — ответила Кларенс, вспомнив сына мамаши Саде. — Белые мужчины спали с чёрными женщинами. От этих связей рождалось много детей.

Но Даниэла ее не слушала.

— Ты, наверное, решишь, что я больна или сошла с ума, но знаешь, Кларенс? Я подумала, что могла бы по-прежнему быть с Лахой. Никто, кроме нас, не узнал бы правду... Мои чувства к нему не могут враз измениться за одну ночь...

Кларенс встала и подошла к окну. Она долго смотрела, как дрожат на листьях ясеней капли проливного дождя, прежде чем сорваться в пустоту под суровыми порывами ветра; ее сердце сжалось от тоски.

Если бы она тогда не открыла шкаф с письмами, не нашла бы то письмо и не расспросила о нем Хулию, если бы не отправилась на Биоко — ничего бы не случилось. Ее жизнь в горах Пасолобино текла бы с той же обманчивой безмятежностью, что и всегда. Угли старого костра угасли бы вместе со смертью ее предков, и никто бы не узнал, что на другом краю света живет человек, в жилах которого течёт та же кровь, что и у неё.

И опять-таки, ничего бы не случилось.

Так нет: своим расследованием, сама того не желая, она разворошила тлеющие угли, и они вспыхнули новым пожаром, который уже не погасить.

Да, безусловно, ее поиски увенчались успехом, она нашла, что искала, но этот Грааль оказался полон яда.

Она бросилась вниз по лестнице уже в поисках отца и вскоре обнаружила его в гараже.

— Ты не хочешь со мной прогуляться? — спросила она, глубоко вздохнув. — Такой чудесный вечер!

Хакобо удивленно изогнул брови; его удивило не столько приглашение дочери прогуляться, сколько то, что она называет «чудесным вечером» эту ужасную бурю с дождём. Тем не менее, он не стал спорить.

— Ну что ж, пойдём, — ответил он. — Признаюсь, у меня затекли ноги после долгой поездки в машине.

Яростный ветер минувшей ночи достаточно утих, чтобы можно было выйти на улицу, не опасаясь получить по голове упавшей сверху сломанной веткой, хотя время от времени с горных вершин еще налетала вьюга, принося с собой тучи колючего снега, до сих пор сковывающего бесплодные горные луга.

Кларенс взяла отца под руку, и они пошли вверх по тропинке, ведущей от их дома к горным террасам, откуда открывался чудесный вид на долину и горнолыжные трассы.

Когда они добрались до последней террасы, Кларенс набралась смелости и все рассказала отцу.

В своём рассказе она то забегала вперёд, то вновь возвращалась назад; то и дело мелькали в нем имена Антона, Килиана, Хакобо, Хосе, Симона, Бисилы, Моси, Инико, Лахи, Даниэлы, Сампаки, Пасолобино и Биссаппоо, перескакивая из одной эпохи в другую, исчезая и вновь появляясь, подобно карстовым водам загадочной подземной реки.

К концу рассказа Кларенс, совершенно измученная, с нервами на пределе, все же решилась задать заветный вопрос:

— Это правда, папа?

У Хакобо перехватило дыхание.

— Прошу тебя, папа... Я тебя умоляю... Скажи мне... Это действительно так?

Лицо Хакобо покраснело — трудно сказать, от гнева, от возмущения, от тревоги, от холода, от ненависти или от всего сразу. Он выслушал рассказ Кларенс, ни разу не раскрыв рта, ни разу не вздохнув, не перебив: лишь крепче сжимал челюсти, что выдавало в нем борьбу противоречивых чувств.