ПОСЛЕДНИЕ ИСКРЫ ВЕСЕЛЬЯ

И реже смех средь песен раздается,

И чаще мы вздыхаем и молчим.

Пушкин

Я возвратилась в Петербург в июле. Меня ждала вой­

на и разлука с близким мне человеком. Не знаю, был ли

Блок в Петербурге во время объявления войны. С Любой

мы виделись, говорили по телефону. Она начала действо­

вать сейчас же: поступила в госпиталь сестрой милосер­

дия, чтобы затем отправиться на фронт. Советовала и

мне сделать то же, говорила, что мне будет легче, но я

действовать не могла, мне было слишком тяжело. Я стра­

дала не только от того, что боялась за жизнь мужа, при­

званного в ряды армии, но и от общей тревоги. Мне каза­

лось, что воздух содрогается от этой тревоги, что вся ат-

480

мосфера насыщена беспокойством миллионов людей, их

страхом и печалью за близких.

Я осталась совсем одинокой потому еще, что все мои

друзья, мои «близкие», стали вдруг «далекими». Куда я

ни заходила, везде висела на стене карта, утыканная

флажками, которые продавались в магазинах специально

для патриотически настроенной публики. Такими флаж­

ками обозначались районы, занятые нашими войсками.

Если в каком-нибудь доме и не висела такая карта, то

все-таки велись разговоры о сражениях, терзавшие мне

сердце. Все увлекались войной, как будто бы это была

какая-нибудь игра в шахматы. Я скоро стала избегать

встреч со знакомыми. Казалось бы, что в таком настрое­

нии мне лучше всего было пойти к Александре Андреев­

не, где я могла встретиться с Блоком. Казалось бы, что

в такой серьезный момент мне прежде всего следовало

прибегнуть к его мудрости, однако именно этого я и не

захотела сделать. Должна сознаться, что я боялась встре­

тить там то же «патриотическое» настроение. В конце

концов мне пришлось увидеться с Блоком, пришлось го­

ворить с ним и о войне, но это было позднее, когда про­

шел самый острый момент. После того как я выразила

негодование по поводу всеевропейского избиения, он ска­

зал серьезно, что в главном согласен со мной, но что все-

таки тут есть нечто и положительное, нечто возвышаю­

щее людей. У простых, грубых появилось что-то новое

в лицах и движениях. Стоит только посмотреть на како­

го-нибудь солдата и его жену, стоящих на площадке

трамвая, как они ласково держат друг друга за руки,

какие у них серьезные, светлые л и ц а , — чувствуется, что

перед разлукой, перед грядущей опасностью, ссоры и

дрязги, все мелкое и обыденное отошло от них и они

ценят теперь каждую минуту, проведенную вместе.

От Блока и его матери я не слышала стереотипных

фраз. О войне заходила речь в связи с пребыванием Лю­

бови Дмитриевны на фронте — собственно, больше о ней.

Однажды Александра Андреевна была в Мариинском

театре. В ту пору перед началом оперных спектаклей

исполнялись гимны всех союзных наций. Как раз на дру­

гой день я зашла к Кублицким, и Александра Андреевна

заговорила об этом. Она сказала, что больше всего по му­

зыке ей нравится русский гимн, а «Марсельеза» возмущает

своей внешней эффектностью. Мать Блока не любила

французов, находя их поверхностными и легкомысленны-

1/2 17 А. Блок в восп. совр., т. 1

481

ми, называла часто «французишки». Русскому гению бли­

зок гений немецкий, говорила она, «это неестественно,

что мы воюем с немцами». Я согласилась с этим, так как

очень любила немецкую романтику — в лице Гофмана,

Тика, Клейста — и немецкую музыку.

В тот же день зашел Блок. В разговоре с ним я за­

метила, что, по-моему, разные национальности никогда не

могут понять до конца друг друга. Немцы, например, мне

как будто бы близки, но когда я подумаю о вкусах и

стремлениях всего народа, я чувствую, что они мне

чужды.

На это Александр Александрович возразил: «Нет,

люди искусства у всех народов одинаковые по сущест­

ву. Поэт-немец поймет русского поэта гораздо скорее,

чем своего соотечественника, не причастного к искус­

ству». И прибавил, что в тех иностранных писателях,

кого он знал, он никогда не видел другую националь­

ность с чужими чертами, они были для него свои,

понятные.

Все эти разговоры велись, разумеется, не в начале

осени, а гораздо позднее. Повторяю, первые недели войны

я не встречалась с Блоком. В то время я была придав­

лена событиями и не могла ни о чем думать, кроме того

ужаса, который заволакивал мой мир.

В конце августа я получила извещение о том, что

мой муж ранен, и поехала в Варшаву. Его привезли в

Петербург, и месяца через полтора он выздоровел.

Наконец наступило настоящее облегчение: Н. П., как

специалиста-инженера, перевели в мастерские автомо­

бильной роты, которая формировалась в Петербурге.

Таким образом, три-четыре месяца я могла отдохнуть

от тревоги и стала опять посещать студию, бывать у

знакомых и встречаться с Блоком у Александры

Андреевны.

Однажды он пришел к Кублицким при мне в каком-

то особенном, заметно приподнятом настроении. Мы си­

дели за чайным столом втроем и все время говорили о

Любе, которая была на австрийском фронте. Еще до

прихода Александра Александровича Александра Андре­

евна сказала мне: «Саша послал Любе модные журналы,

сам ходил покупать». Я удивленно спросила, зачем ей

там моды. На это Александра Андреевна ответила:

«Саша знает, что она это любит — ее немного развлечет»...

Меня очень тронули эти «журналы»: в обычное время

482

Блок относился к таким вещам с насмешкой. Среди раз­

говора Александр Александрович вынул из бокового кар­

мана сложенные листы с напечатанными стихотворения­

ми и передал мне их со словами: «Вот, Валентина Пет­

ровна, это я хочу дать вам». Мне запомнилось мягкое

выражение его глаз в тот момент, печальный, исполнен­

ный нежности, звук голоса. Я сразу поняла, что стихи

относились к Любови Дмитриевне. Я пробежала их гла­

зами. «За горами, лесами, за дорогами пыльными, за

холмами могильными...»

Я невольно прочла вслух конец: «И сжимаю руками

моими чародейную руку твою».

В этом было столько Любы и Александра Александ­

ровича!

Блок молчал, опустив глаза. На листках было напе­

чатано еще два или три стихотворения. Кажется,

«Приближается звук...», «Протекли за годами года...»,

«Пусть я и жил не любя...». Эти листки не сохранились

у меня: они пропали вместе с шуточным письмом и не­

мецким рецептом. Настроение всего вечера окрашивалось

цветом Любы. Мне ее тоже недоставало, и я рада была

ощутить хотя бы ее тень. Опять чудился запах «Розы

Коти» в комнате, где мы часто бывали все вместе, где

она смеялась своим искренним смехом.

Каждый час, проведенный с Блоком и его матерью,

вносил освежающую струю в мою жизнь. Здесь было

совсем по-другому, чем в других знакомых домах.

Мы не говорили о фронтах и не гадали о том, кто кого

победит. Если в разговоре Блока встречался мотив вой­

ны, он тотчас же углублялся в обобщения и как-то ста­

новился непохожим на жуткую злобу дня того времени.

Александр Александрович, разумеется, не мог и не хо­

тел отмахиваться от происходящей трагедии, но он не

жил деталями ее, а всегда смотрел в будущее, кото­

рое пугало его, пожалуй; еще больше. Последнее на­

чало проскальзывать все чаще и чаще с конца 1915

года.

В феврале, до спектакля студии, Н. П. уехал в Бе­

лосток, куда направили сформированную автомобильную

роту. Я поехала туда в начале марта и возвратилась в

Петербург осенью.

Тринадцатого октября у меня родился сын. Любовь