Такие это были беседы. Без упоминаний прошлого, без надежд на будущее… Винсент заговаривал порой о своих, вернее, маминых, планах: поступить в столичную Королевскую Академию и вопрошал Линду молча: "Как же ты?" Тогда она опускала глаза и усмехалась. И однажды в усмешке Низшей ему почудилась Мира…

— Что с тобой? — спросил он. — Ты странно улыбаешься.

— Я всегда улыбалась так.

— Нет!

— Уверяю тебя, — в её глазах была грусть. Предчувствие скорого расставания.

Знакомая усмешка Линды так встревожила Винсента, что он не смог отпустить её из памяти и наутро следующего дня. Дома он разложил перед собой все портреты девушки и нашёл эту ухмылку на каждом, но стоило присмотреться к ней, как она исчезала. Тогда он вынес картины на террасу — на солнце.

Здесь они словно потускнели. Грязно-серая мазня, будто он смешал слишком много разных красок: тусклые волосы, тёмная кожа, болезненная худоба тела под платьем… Приглядевшись, Винсент заметил ещё одну, самую отвратительную странность — блестящие, словно стеклянные глаза. Что это? Может, он положил слишком много белил? Заглянув в глаза портретов, художник отскочил в ужасе: неужели он нарисовал это? Яркий белок, прозрачный студень радужки… Точно глаза куклы или даже что-то совсем уж страшное — вываренные рыбьи глаза… Вот, значит, что в действительности было перед его слепым взором всю неделю! О, не впервые мираж, сотканный чарами carere morte, скрыл от него реальность!

Винсент отыскал единственный незаконченный портрет Миры. Да, и здесь то же самое и ещё усиленное, ведь Мира была Высшей: усмешка-оскал, словно живущая собственной жизнью на картине, равнодушные, неживые глаза… Он коснулся лица портрета, пальцы привычно очертили знакомый овал. Он помнил, как рисовал его: робко, тайно восхищаясь изяществом всех линий при явной несоразмерности некоторых пропорций. То была истинная красота, — казалось ему тогда, — подобная отвлечённо идеальной красоте статуй и древних божеств и достойная жить вечно. Как чудовищно далёк он был от истины! Когда за прекрасными чертами проступил бледный, обескровленный лик лишённой жизни, он сначала не поверил своим глазам.

"Ты склонен к идеализации образа. Больше реализма!" — Винсент шёпотом напомнил себе неосторожную фразу Миры. Уже во второй раз ему пришлось признать: чары carere morte имеют власть над ним, знающим о сути их проклятия! С некоторым усилием он вспомнил, что общение с Низшей должно было стать частью эксперимента. Он хотел попробовать исцелить её! В чём же дело?

— Красивые картины, — мама, незаметно для него зашла на террасу и уже, близоруко щурясь, разглядывала портрет "Линды-русалки". — Кто это? Линда Флагро?

— Да, — сознался Винсент.

— У вас роман?

— Мама! Она уже два года замужем за младшим Меллисом. Мы случайно встретились за городом. Ей понравились мои картины, и она попросила портрет.

— Младшим? Пятидесятилетним?

— Не считай чужие годы.

Агата осталась невозмутимой.

— А это что? — она склонилась над портретом Миры. — Не узнаю…

— Это же Мира!

— А! — короткое, какое-то воинственное междометие. Агата выпрямилась, но её взгляд всё не отрывался от портрета сестры. Она сильно изменилась после отъезда Миры. Рассеянная и замкнутая прежде, она стала совсем несдержанной на язык и даже поведала сыну некоторые семейные тайны. Это было б хорошо, если бы при этом она не начала замечать множество неудобных вещей…

Агата поставила рядом портреты Линды и Миры.

— Они чем-то похожи: эта и та, — даже её манера разговора изменилась. Она отрывисто бросала слова, часто грубые.

— Да… немного.

— Я встретила сегодня Селесту Ларгус, — помолчав, сказала Агата. — Что ты наговорил её дочери?

— А! Джезабел.

— Как я поняла, ты пугал её сказками о вампирах. Селеста рассказала, дочь всю дверь в доме изрезала, рисуя знак защиты от carere morte. Когда кончатся твои глупые шутки, Винсент? Меренсы уже ненавидят нас, теперь ещё и Ларгусы?!

Винсент печально усмехнулся. Агата до сих пор не верила в реальность carere morte. Она не замечала странных ночных прогулок Миры, а теперь и сына, её не убеждали страшные находки на чердаке, вроде разбитого зеркала, в котором ночью плясали странные, словно крылатые тени, или досок, несомненно, прежде бывших гробом — постелью carere morte. Мамина слепота была достойна первой награды на конкурсе "Не вижу зла"!

— Я сказал Джезабел только то, во что верю сам. А ты слышала, мама, что о Мире сейчас говорят в Карде? — всё же решился он. — Её, как прабабку, считают ведьмой, вампиршей…

— Пусть лучше так, чем правду.

— А что — правда?

— Сестра совершила страшный грех в юности… — Агата замолчала. Она долго всматривалась в лицо сыну, как бы ища ответа на вопрос: не сделаю ли я хуже, если скажу? Всё же она не решилась:

— Впрочем, она сполна за него заплатила. Мира с детства была сказочницей… Я напишу ей. Её обрадует новая сказка о carere morte.

На закате дня Винсент вновь отправился к гроту.

"Больше не поддамся! — повторял он про себя. — Это не любовь, это всего лишь чары carere morte… Как я мог забыть, что Низшие очень сведущи в них?! Я сегодня же расстанусь с ней. Да, эта встреча — последняя встреча!"

На землю спускался вечер. Винсент уже миновал рощу, он шёл… почти бежал берегом реки к месту свидания. А Несс, тихий и бездонный, пил сумерки и наливался их синевой.

Едва он увидел Линду, ждущую его в зачарованном месте у грота, все указания рассудка были забыты. Он вновь ослеп, перестал видеть её проклятие. Девушка сидела на корточках на знакомом синем пледе. Она оделась сегодня как в день их первой встречи, в волосах мерцали красные искорки заката.

Винсент замер, тщетно пытаясь вспомнить заготовленную фразу. Вежливая и равнодушная, она должна была мгновенно создать стену между ними, очертить границу, которую ни один из них более не перейдёт.

Линда мило наклонила голову набок, шутливо изучая пришедшего. "Что же ты?" — беззвучно прошептала она.

— Сегодня будет вечер нашей последней встречи, — сорвалось с его губ.

— Я уже знаю это, — она улыбнулась. — Иди ко мне.

Дальше было безумие и колдовство. Он подошёл к ней, слепо ткнулся лицом в протянутые к нему руки, в сложенные горстью ладони. Винсент боялся, что это прикосновение будет подобно струе ледяной воды, что кожа вампирши покажется ему холодной как камни грота, и колдовство рассеется. Но её кожа была тёплой, и он вздохнул и отдался общему безумию. Они сгорели и возродились из пепла, как птица-Феникс. "Ты погубила меня", — шептал он ей, когда на небе вспыхнули фейерверки звёзд. "Ты воскресил меня", — крикнула она на рассвете, протягивая руки к бледному, не отдохнувшему за краткую летнюю ночь солнцу.

Но вот солнце выползло из-за горизонта полностью, и Винсент стряхнул остатки безумного ночного сна. Перед ним вампирша. Низшая, подлейшее среди carere morte создание.

— Кто подослал тебя ко мне? — тщательно и всё же недостаточно ровно проговорил он.

— Подослал? — Линда в одной сорочке нежилась на солнце. Она открыла хитрый кошачье-зелёный глаз и тут же закрыла. Отвернулась. Недовольно повела белым голым плечом.

— Ты играешь со мной. Зачем? По чьему приказу? — он остановился, поражённый.

Её кожа золотилась на солнце. И она была согрета не только его лучами, но и жаром внутреннего солнца-сердца! Винсент по-прежнему не чувствовал проклятие Низшей, но теперь не чары carere morte были тому причиной! Неужели проклятие растворилось как лёд в потеплевшей крови Линды? Винсент закрыл глаза. Да, и в том мире, доступном ему единственному, вампирша сияла незамутнённым светом. Вампирша ли? Немного холодной черноты осталось лишь у её сердца. Но он сможет растопить этот лёд одним касанием ладони…

Линда вздрогнула от его прохладного прикосновения.