Именно об этом говорит Господь: «Если око ваше чисто и просто, то и вся ваша душа чиста и проста. А если око ваше нечисто, то вся ваша душа, всё нутро наполняются тьмой. А если то, что вы считаете светом, есть тьма, то какова же ваша тьма?» — и ужасается. Какова же тьма человека, который отрекается от Господа ради копеечки, ради тридцати серебреников, которые были заплачены за жизнь и за Господа нашего?
Не надо повторяться, называя всех иудами, — это всё мы уже слышали и проходили. Поклоняясь копеечке, будучи готовыми ради неё предать Бога, Христа, мать и брата, любовь и жизнь, люди идут в ад. Ибо тот, кто любит копеечку больше Бога, больше жизни, не может сопребывать с Господом в раю. Не получится купить себе пропуск в рай, этакий увеселительный билет, за который можно заплатить и иметь гарантию, что окажешься в раю. А каков будет рай человека, если кроме сребролюбия у него ничего нет — ни истинной любви, ни искреннего прощения, ни подлинного умиления перед престолом Божьим?
Да, у нас ничего нет. Есть только любовь к этим копеечкам: лишь бы их было больше, лишь бы собрать их и упрятать. Какой же тогда будет рай? Что он из себя представляет? Горы копеечек, в которых мы станем купаться? Может, это будут горы бумажных денег или каких-то векселей? Каков он, рай для сребролюбца?
Увы, для сребролюбца нет рая. Этого никто из людей не понимает. Они готовы всё продать за копеечки, и нет никакой возможности прекратить это. А копеечки тем временем превращаются в страшные, горящие угли. И чем больше человек набивает их себе за пазуху, в подмышки, карманы, тем больше они будут его жечь и мучить. Это камешки на дороге в ад, это свидетельство по капельке проданного и преданного себя и Бога.
Это очень серьёзный вопрос. Конечно, любовь Божья велика, каждый сидит и думает: «Что бы он там себе ни говорил, а я свои копеечки буду беречь». Да, Господь милостив и будет вразумлять людей в течение жизни, снова и снова лишая копеечек, показывая всю тщетность попытки предать Бога и заменить его золотым тельцом.
Рано или поздно эта борьба закончится. Вопрос лишь в том, что победит: золотой телец, маммона, ад, деньги, превратившиеся в угли, или покаяние и спасение.
НЕ В КОНЯ ОВЁС
— Просто удивительно, насколько люди не умеют договариваться! — негодовал Герберт. — Скажи, объясни, чего ты хочешь; я подумаю, и может быть, это не окажется настолько уж невыполнимым. Но нет! Театр всё время продолжается, каждый пытается изображать из себя нечто отличное от того, чем является на самом деле. А кем человек является, он и сам не знает и неизменно прибегает к предательству как лучшему финалу любых отношений, венцу! Венец Иуды…
Когда семья решила пожаловаться на Герберта духовнику, Адлер позвонил ему и сказал: «Отец Алипий, бывает всякое. Может, и ваша жена когда-нибудь будет жаловаться мне на вас. Объясните моей семье: нужно либо быть христианами, либо вообще не связываться с верой. Объясните, что не существует служения в чистых рубашках, невозможно в чистой рубашке взойти на крест. Служение Христу — это кровь, пот, унижения, а всякий проповедующий иначе — просто лжец».
Отец Алипий ответил, что не хочет становиться ни на чью сторону и не будет вмешиваться.
— Но ведь это ваш долг — вразумлять, не так ли? Сколько же можно пускать всё на самотёк? — спросил Герберт.
— Знаете, — ответил отец Алипий, — конечно, я сделаю всё возможное, но будь как будет. Всё-таки я не стану брать ничью сторону.
— Даже сторону Христа? — возразил Герберт.
— Кто его знает, — пробормотал отец Алипий и напомнил Герберту Понтия Пилата, вопрошающего Христа, что же есть истина, в то время как истина стояла перед ним.
Так и случилось. Герберт не знал, о чём шёл разговор у семьи и духовника, но в итоге ему показалось, что никакой помощи от отца Алипия он не получил. В дальнейшем, после примирительной духовной беседы, которая никого не примирила, Герберт встал, обнял священника и произнёс:
— Так ли уж это правильно — не брать ничьих сторон? Очень надеюсь, что вам не будет совестно за то, что вы сделали или не стали делать.
Герберт напрасно сердился на отца Алипия. Впоследствии выяснилось, что тот, в общем-то, ничего не мог поделать.
Хотя Герберт всегда удивлялся, встречая того или иного священника: зачем он этим занимается? Существует его фасадная сторона, которая известна и хорошо знакома прихожанам и окружающим, а есть некая внутренняя, где священнослужитель, если способен, честен с собой и со своими близкими. Эти стороны совершенно разные, абсолютно непохожие друг на друга. Та праздничная, лакированная известна многим. Но внутри у человека совсем иное: да, Бог жесток, а вера слаба; да, люди Церкви ведут себя отвратительно, всё гниёт и разлагается.
Казалось бы, зачем тогда всё это нужно? Неужели из-за того, что священники больше ничего не могут, кроме как махать кадилом? Кому они приносят облегчение? Кому принёс облегчение Герберт? Мир как был жесток и отвратителен, так прежним и остался.
Пока с человеком этого не происходит, кажется, что всё гармонично и правильно, а все объяснения — безусловно верные и единственно истинные. Если что-то не сходится, всегда думается: «Наверное, я не знаю каких-то подробностей; это из-за них с человеком произошло то или иное несчастье». Но семьи распадаются, люди предают друг друга, несмотря на то, что им даже нечего делить. Дети гибнут.
Кто должен нести за это ответственность? Конечно, священники объясняют своим прихожанам: во всём виноваты вы сами, вы грешные, отвратительные, погрязшие в своих несовершенствах. Но, с другой стороны, если в детском саду воспитанники вдруг начинают шалить, доставлять друг другу различные неприятности, ранят, обижают, кто несёт ответственность за их действия? Сами дети? Нет, воспитатель.