Поиск
2
Меня под руки дьяконы вели,
И плыл я в белом длинном одеяньи.
И мерный хор в глубины высоты
Взлетал, как будто верил в состоянье
Потусторонней лёгкости своей.
За мной по кругу, словно сонм светил,
В тончайших нитях ладана и воска
Плыл строгий храм, и светлая полоска
Сочилась сквозь витраж на пол.
Как было всё и правильно, и веско.
У алтаря разверзлась занавеска,
И вот Божественный престол!
Я опустился на колени,
И, словно ласковые тени,
Коснулись меня пальцы рук,
И всё свершилось как-то вдруг,
И долго «аксиос» гремел,
И хор небесным гласом пел.
Скажи, Господь, мне, как же это
Мне совместить с проклятьем лет,
Пришедших после? Где ответ?
Когда-нибудь ответишь мне Ты?
Не надо только: «Виноват
Ты сам!» — то просто отговорка.
Зачем провёл меня сквозь ад?
Зачем общественная порка?
Уж слишком силы неравны:
Творец вселенной и ничтожный
Твой дерзкий раб изнеможённый.
Не надо «Виноват лишь ты!».
Ты ставишь часто в положенье,
Откуда, что не выход, — бред.
Зачем? Когда-нибудь ответ
Ты дашь мне без пренебреженья,
Без благозвучного вранья:
За что не любишь Ты меня?
3
Все, кого я крестил, оставались безбожны,
Все, кого я венчал, разводились, ударившись в блуд.
Мои книги и мысли прослыли удушливой ложью.
Никого не исправил основанный мною приют.
Все, кого я прощал, ничего никому не прощали.
Все, кого я любил, ненавидели всех и меня.
Понапрасну уста им мои о Всевышнем вещали:
До Всевышнего им было попросту до фонаря.
Я-то верил всерьёз и себе тем выматывал душу,
А кругом все играли, дурачились, пили, дрались.
И ведь думал уже: пред крестом я, наверно, не струшу,
Пьяным грудь подставлял под ножи, чтоб они напились
Не привычного пойла, а крови горячей и пенной.
Я считал это подвигом, точно, во имя Христа,
Ну а звёзды в моей сердцу милой домашней вселенной
За спиной всё роптали, шепчась неспроста.
В храме бунт; это так по-старинному мило —
Жечь иконы и к стенке поставить попов!
Думал я, что запала на это б хватило,
Если б я не ушёл без особых проклятий и слов.
Но и этого мало. Гоняли меня десять тысяч
Разлинованных миль по изъезженной в муках стране,
Бесновались, в безумии жалобы тыча,
И достали уже даже в монастыре.
4
А что, если всё это кажется только,
Что важные вещи случаются с нами?
А что, если мы — отставные букашки,
И что это всё растворится клубами
Безмозглого дыма в расщелине мира?
А что, если просто мы станем другими,
Жующими взрывы истерзанной плоти?
А что, если Бог пристрастился к охоте
За странными случаями в подворотнях
Прокуренных истин и траурных празднеств?
А что, если в храмах поют не о том нам?
А что, если пение сделалось тёмным?
А что, если мы, удавившись упряжкой,
Нащупаем прыщик на собственной ляжке,
И в этом прыще различим непременно
Намёк на присутствие целой вселенной,
Наличие вечного гнусного плена,
В котором содержит нас всех мирозданье?
А может, мы просто боимся признанья,
Отсутствия смысла и верных ответов
Для нас, для бродяг и невольных поэтов?
А что, если всё только кажется нужным
И если любовь не нужна обоюдно
Ни тем, кто её прославляет в потёмках,
Ни тем, кто готов поперхнуться издёвкой
И верить беспечно в своё постоянство,
Пометив рукой ключевое пространство,
Где скважин замочных роится проклятье?!
Ну как вам такое моё восприятье?
Волнительно? Да, безусловно, и тошно
От вечной взъерошенности и подошвы,
Которой нам смерть наступает на горло.
Мы любим её, безусловно, притворно.
Закончивши дни так бесславно, позорно,
Без счастья, без дум, просто выпалив слёзно:
«Нам хватит осмысленной боли!» — и поздно
Вернуться назад, где бушует сомненье,
Где — нет, не горят! — только тлеют поленья,
Где в каждой улыбке теперь и сначала
Укромно укрыто змеиное жало.
5
Мне кажется, что я добрее Бога.
Когда я мог, то многим я помог.
За доброту мне, видно, в ад дорога,
Туда меня отправит добрый Бог.
Коль каждый получает во что верит,
То мне достался б точно Бог добрей,
Который не предаст и не изменит,
И не предложит мне поесть камней.
Я недоволен. Да, я недоволен,
Мне неприятен нашей крови цвет.
И среди звона громких колоколен
Я так искал, но не нашёл ответ:
Зачем всё это тучное безумство,
Водоворот из пошлых сточных вод?
Кто хочет верить в высшее искусство,
Меня едва ли до конца поймёт.
Я не могу привыкнуть откровенно
Молчать и верить в царственность могил!
Я никого ведь так и не простил,
Как не прощают все обыкновенно.
И бархат пальцев мне зияет, как
Пустой вопрос на крене изголовья.
Я не люблю поповское сословье,
Самодовольство рясы и кулак,
Которым бьёт в затылок поп-дурак
Подростка, уязвлённого безбожьем.
Отвратно как-то всё это, и рожи,
Увы, мне эти не забыть никак.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: