А. В. Дружинин тоже принадлежал к фаланге наших писателей, которая в

трудное время не выпускала из рук знамя литературы и отстояла ее право на

голос и участие в развитии общества, несмотря на опасности, неприятности и

унижения, сопряженные с исполнением этой задачи. Позднейший переводчик

Шекспира, Дружинин рано показал себя знатоком европейских литератур и

преимущественно английской. Он близко подходил к типу английских эссеистов

и, подобно своим первообразам, обнаруживал в статьях большую степенность

суждений и отвращение от всякого резкого приговора, а еще более от всякого

своеволия в творчестве, со стороны авторов. Суровым моралистом он никогда не

был, что доказывается и оставшимися после него юмористическими

произведениями довольно нецеремонного характера; но консервативный оттенок, который носила его мысль, мешал ей, несмотря на всю ее обработку обширным

чтением иностранных литератур, узнавать иногда весьма жизненные явления

современной эпохи [455]. Писал он много, легко и скоро, думал, что пишет для

высококультурной, развитой публики, на признательность которой уже может

350

рассчитывать. Может быть, в этом и кроется именно причина постигшего его

несправедливого забвения: он был слишком вельможен, так сказать, для массы

русских читателей, из брезгливости никогда не спускался до мелочных явлений

литературы и не обнаруживал никакой страсти в защите и пропаганде своих

собственных воззрений. Будучи по характеру и по воспитанию в одном военно-

учебном заведении (пажеском корпусе) светским писателем по преимуществу, Дружинин относился также очень равнодушно и иронически к кабинетным

трудам русских ученых и к задачам, которые они ставят себе, в чем и походил на

старого своего приятеля Сенковского, которого, между прочим сказать, очень

уважал. Все это приобрело ему нерасположение многих московских кружков, но

не помешало кабинету Дружинина в Петербурге сделаться центром почти всего

литературного персонала обеих столиц и видеть в числе своих посетителей

журналистов, критиков, писателей и драматургов самого разнородного

направления. Кроме общей потребности у тогдашних литераторов жить в

единении друг с другом, ввиду многочисленных своих домашних и посторонних

врагов, о чем сейчас будем говорить, существовала еще и другая причина для

этого явления. Обширная начитанность Дружинина в западной беллетристике

позволяла наводить у него все нужные справки и давать веру аналогиям, которые

он любил проводить между произведениями различных стран, а затем он обладал

еще и другим неоцененным качеством — убеждением в честности нашего

общества и великого труда, ему посвященного. Оно мирило с ним и тех, которые

не признавали служения светской публике делом, заслуживающим особенного

уважения. Но мирное настроение людей, собиравшихся у Дружинина, приходило

уже к концу. Все их качества, а также и качества хозяина, вскоре осуждены были

выдержать тяжелый искус и решительную пробу. С половины пятидесятых годов

начали появляться ясные признаки переворота в мнениях, возвещавшего конец

переходной эпохи и наступление нового литературного периода. Первой

посылкой этого нового направления с идеями, накопившимися в его недрах, являлись новые понятия, философско-общественные; затем явилась постановка

совсем иных целей и задач, как для творчества, так и для критики его, чем те, которые занимали умы доселе. Случилось так, что новые требования, для борьбы

с которыми не много было всех сил опытного редактора, застали Дружинина на

одре болезни, изнемогающего под ударами тяжелого своего недуга. Журнал

«Библиотека для чтения», поднятый им из праха, в котором он долго влачился

после Сенковского, был передан им своему товарищу, и Писемский, таким

образом, очутился на давно желанной публицистической арене самостоятельным

редактором журнала, и притом в самую критическую минуту для литературы и

общества вообще. Что из этого вышло, скажем сейчас [456].

Но прежде позволим себе бросить беглый взгляд на самую сцену, где

происходило действие, и на публику, которая была его свидетельницей.

II

До 1860 года литературная и журнальная арена наша представляла, в

полном смысле слова, праздничное зрелище. Известно, что с 1856 года некоторое

351

ослабление цензуры, произведенное совсем не законом, который стоял еще во

всем угрожающем положении своем, а смягченной практикой его уставов, открыло новую эру в печати нашей. На литературной арене явились не только все

писатели по профессии, желавшие воспользоваться умственным простором, который мог столь же неожиданно кончиться, как неожиданно и наступил, но

явились люди, дотоле сохранявшие абсолютное молчание и которые торопились

теперь тоже сказать свое слово, чтобы не отставать от других. Само собою

разумеется, что возник большой говор, который принимался за знак развития; но

речей, созидающих направление и управляющих умами, тогда еще не было

слышно. Все речи походили одна на другую и велись на какую-то одну большую

тему о будущем скором возрождении нашем, но они отличались развязностью

своих приемов и свободой выражения, которые придавали им вид

самостоятельности и смелости мысли. Журнальный мир находился в замиренном

положении, за исключением, разумеется, домашних счетов одних редакций с

другими; но затем журналы не разнились ни по характеру, ни по направлению

между собою, стараясь одинаково следовать за общим движением и не отставать

от него в либеральном, радостном и доверчивом настроении. Всякое заявление, из

какого бы источника ни выходило, могло надеяться на благосклонное внимание, как только являлось под знаменем прогрессивного направления, которое

оказывалось потом у очень многих и фальшивым знаменем.

Мы не пишем здесь истории нашего развития за последнее время, которая

была бы и преждевременна, а только сообщаем для нее факты, сохранившиеся в

нашей памяти, и то далеко не все и без подробностей, на какие бы они имели

право [457].

Лучшим доказательством того, что никто в это время не различал еще своих

друзей от будущих противников, служит смешение направлений, царствовавшее в

органах публицистики. Все жили в куче. Люди, придерживавшиеся старых, укоренившихся воззрений на искусство, нравственные вопросы и задачи

общественного развития, встречались в периодических изданиях с людьми, искавшими уже других точек зрения на те же самые предметы. Происходили

споры, но все мнения казались нужными, и ни одно не ставилось вне закона, hors loi, как было позднее. Последний, 1859, год переходной эпохи представил

наглядный пример близкого соседства разнородных течений мысли. Начало года

украсилось, например, в «Современнике» романом Тургенева «Дворянское

гнездо» — этим патетическим гимном, посланным вслед уходящему поколению; а вторая половина года ознаменовалась в том же журнале знаменитой статьей

Добролюбова «Темное царство» (по поводу сочинений А. Н. Островского), которая упразднила поклонение всем старым идеалам и с которой, собственно, начинается у нас понимание поэзии и искусства как непосредственных

политических и общественных факторов, определяющих и ценность

произведений [458]. Мы уже говорили о пестроте общества, собиравшегося у

Дружинина; но точно такая же пестрота убеждений и взглядов существовала и

везде, в журналах, частных домах и публичных сходках. Она не нарушала

установившихся отношений между людьми. Главный редактор «Отечественных

записок», покойный Дудышкин, не прерывал старых дружеских связей с

352

редакторами «Современника», в то время как встречал жестким отпором