редактор «Московских ведомостей» (1843—1848), затем журнала «Атеней» (1858

—1859), а с 1862 по 1892 г. — библиотекарь Румянцевской библиотеки в Москве.

В сороковых годах примыкал к кружку Герцена — Грановского, в пятидесятых

выступал как либерал правого толка и единомышленник Б. Чичерина.

Показательно, что в 1844—1845 гг. «московские друзья» прочили Е. Корша в

редакторы предполагавшегося журнала, отводя кандидатуру Белинского.

[219] Из множества его цепких заметок я помню одну, обращенную к

собеседнику, который, на основании Прудона, отыскивал в анархии спасительное

средство для современных обществ. «Это, вероятно, потому,— сказал Евг. Корш,

— что анархия всегда ведет за собой монархию». В другой раз он отвечал одному

профессору, который с некоторым провинциальным акцентом восклицал: «Я, 422

братцы, как вам известно, родикал».— «Я и прежде думал, что ты ничего другого

родить не можешь»,— заметил Евг. Корш. (Прим.. Л, В, Анненкова.)

[220] Кетчер Николай Христофорович (1806—1886) — медик по

образованию, переводчик Шекспира, Шиллера и др., редактор первого собрания

сочинений Белинского. В тридцатые и сороковые годы был тесно связан с

Герценом, Огаревым, Грановским, Белинским, считался их единомышленником, даже сторонником крайних мнений, хотя уже и тогда не вникал глубоко в суть

идейных исканий и разногласий своих друзей. На это и намекает здесь Анненков, изображая Кетчера «адвокатом» Белинского. Живя в 1843—1845 гг. в Петербурге

и тесно общаясь с Белинским, Кетчер много помогал ему своими переводами с

немецкого. По всей видимости, Кетчер познакомил Белинского со статьей К.

Маркса «К критике гегелевской философии права» (см. Ю. О к с м а н, Летопись

жизни и творчества В. Г. Белинского, М. 1958, стр. 394). а затем и с «Сущностью

христианства» Л. Фейербаха. Но в сознании самого Кетчера все это не оставило

сколько-нибудь заметного следа. С отъездом Герцена за границу, со смертью

Белинского, в обстановке усилившейся правительственной реакции после

революции 1848 г., Кетчер стал отходить вправо, порвал с Герценом и в период

Крымской войны заявил себя сторонником самодержавия. С этой стези он уже не

сходил до конца дней.

[221] Заметки и цитаты, тогда же брошенные мною на бумагу для памяти, много помогли восстановлению всей этой сцены. (Прим. П. В. Анненкова.)

[222] Анненков рассуждает здесь крайне формально, отождествляя взгляд

либерала на самобытность России, за которым таится надежда на развитие без

общественной борьбы, с помощью одних лишь реформ «сверху» (в этом и состоит

«самобытность»), и точку зрения Герцена, революционного демократа,

«народника», мечтавшего о том, что крестьянство поднимется, сметет с лица

земли царя, чиновников и помещиков и благодаря крестьянской общине вступит в

социализм, минуя муки капиталистического развития.

[223] В «Записках» Герцена рассказана подробно история его ссоры в 1846

году с Грановским по поводу неосторожного бранного слова, произнесенного

0гаревым в присутствии сожительницы, впоследствии жены Кетчера. Тогда

Герцен стоял за 0гарева, не вменял ему в вину случайного непечатного

выражения, а обиженным уже являлся Кетчер, так легко прощавший прежде

мимолетные заметки. Грановский поддерживал Кетчера и разделял его

негодование. (Прим. П. В. Аннненкова.)

Об этом см. в гл. XXXII «Былого и дум».

[224] Как видим, Анненкова нельзя обвинить в пристрастии к Белинскому.

Если он к кому здесь и пристрастен, так это к Грановскому, расценивая его

выступление как целый «переворот» и прямо намечая линию от либерализма

сороковых годов к либерализму пятидесятых, славословившему крестьянскую

реформу 1861 г. как «национальное дело» величайшей важности, якобы

соответствующее «стихиям народной жизни». Когда Г. В. Плеханов в статье «О

Белинском» (1910) коснулся этой главы воспоминаний Анненкова, он записал, процитировав письмо Белинского от 8 сентября 1842 г. о социализме: «И такому

423

человеку находили нужным внушать любовь к народу! Напрасный труд: это было

то же самое, что возить воду в море» (Соч., т. XXIII, стр. 221).

[225] Кавелин Константин Дмитриевич (1818—1885) — профессор; историк

и юрист; в сороковые годы — друг Грановского, приятель Герцена и Белинского, в период крестьянской реформы — один из вождей либерально-монархической

«партии», выведенный в этой роли под именем Рязанцева в романе Н. Г.

Чернышевского «Пролог». Явно идеализируя «пропаганду» Кавелина, Анненков

говорит здесь об участии его в создании рукописной политической литературы о

положении в России, которая в период подготовки реформы ходила по рукам и

частью была опубликована в сборнике «Голоса из России», изданном Герценом.

Говоря о благорасположении ко всем видам «народного творчества», Анненков

имеет в виду реакционно-утопические представления Кавелина об общинно-

родовом начале и местничестве, как якобы специфических и характерных чертах

социального устройства России и славянства вообще. Эти идеи Кавелин развивал

в своей статье «Взгляд на юридический быт древней России», напечатанной в

«Современнике» еще при Белинском и вызвавшей его интерес «философским

пониманием» русской истории (Белинский, т. X, стр. 194).

Общинное устройство российской деревни и развитие местного, то есть

земско-дворянского, управления при «сохранении неограниченной власти

государя», Кавелин отстаивал в своих предреформенных работах («Записка об

освобождении крестьян в России», 1855; «Мнение о лучшем способе разработки

вопроса об освобождении крестьян», 1857). Но и в эти годы, как и в дальнейшем, община привлекала его не зародышами патриархально-социалистических

отношений («народник» Герцен), а своими реакционно-«охранительными»

функциями; в его представлении она была надежной «уздой» против «диких

мечтаний о вольности» крепостного крестьянства, предохранением от

революционного пролетариата. Анненкову нельзя отказать в проницательности: Кавелин действительно определился как идеолог дворянского либерализма, в

лице которого слились воедино черты западника и славянофила.

[226] Я сохраняю его карикатурный листок, сделанный карандашом и

изображающий Герцена, Грановского, Корша, Панаева, мою особу и других в

ночной беседе, какие тогда часто бывали на обрыве горы, в садовом павильоне

Соколовского парка. Кругу, собиравшемуся в Соколове, недоставало двух весьма

крупных членов его, В. П. Боткина и Огарева. Оба они жили за границей, в

Париже, и первый, по рассказам Панаева, тоже недавно возвратившегося оттуда, усиленно старался офранцузить себя в языке, образе жизни, нравах и уже

отличался ярой ненавистью к старому своему идолу — идеализму. Второй

философски растрачивал остатки своего, некогда громадного, состояния и очень

солидного здоровья. Впрочем, скандалезные анекдоты Панаева об обоих не

вполне передавали их нравственное содержание, потому что первый, Боткин, съездив в Испанию, подарил русскую публику замечательно умным и картинным

описанием страны, а второй, Огарев, возвратясь на родину в 1846, производил

такое сильное обаяние своей поэтической личностью, что сделался почти чем-то

вроде директора совести - directeur de conscience — в двух семьях — у Герцена и у

А. Тучкова. Дамы обеих семей упивались написанными им тогда поэтически-

424

философскими и социально-скорбными стихотворениями «Монологи», да и

мужская половина семей, как оказалось впоследствии, подпала влиянию поэта не

менее женской. Тайна этого обаяния заключалась в какой-то апатической, ленивой нервозности характера, позволявшей 0гареву постепенно достигать

крайних границ как в жизни, так и в мысли и уживаться, страдая, со всеми