Белинский как критик-художник являлся действительно человеком власти и

могущества, подчиняющим себе. Достаточно вспомнить для объяснения

обаятельного действия всех его рецензий 1840 года, после «Менцеля», что в

каждой из них происходила, так сказать, художническая анатомия данного

произведения, открывалось его внутреннее строение с очевидностью и

осязательностью, дававшими иногда совершенно одинаковое, а иногда еще и

большее наслаждение, чем чтение самого оригинала. Это было восстановление

произведения, только уже проведенного, так сказать, через душу и эстетическое

чувство критика и получившего от соприкосновения с ними новую жизнь, большую свежесть и более глубокое выражение. Так, в художническо-

эстетической критике 1840 года Белинский находил выход из опутавшего его

философского догматизма. С этим направлением я его и оставил при моем

отъезде за границу.

X

Прежде отъезда мне пришлось, однако же, побывать опять в Москве. На

этот раз Белинский снабдил меня письмом к Василию Петровичу Боткину, которого я вовсе не знал, но о котором много и часто говорилось при мне. Я

побежал к нему при первой возможности. Это было в половине июня 1840 года

[131].

Я застал В. П. Боткина в беседке сада, прилегавшего к известному дому

Боткиных на Маросейке. Тут он устроил себе очень изящный летний кабинет, где

130

и проводил все свободные свои часы, окруженный многочисленными изданиями

Шекспира и комментариями на него европейских исследователей. Он составлял

тогда статью о Шекспире. Я нашел в Боткине тех времен молодого человека в

красивом парике, с чрезвычайно умными и выразительными глазами, в которых

меланхолический оттенок постоянно сменялся огоньками и вспышками,

свидетельствовавшими о физических силах, далеко не покоренных умственными

занятиями. Он был бледен, очень строен, и на губах его мелькала добродушная, но как-то осторожная улыбка,— словно врожденный его скептицизм по

отношению к людям сохранял над ним свои права и в области безграничного

идеализма, в которой он тогда находился.

Впоследствии оказалось, что он стоял на границе радикального

нравственного переворота, которого и сам еще не предчувствовал. Никто не

обращал внимания на внезапные проблески страсти на лице и в речах, которые

часто прорывались у него, и никому не приходило в голову подозревать, что в нем

живет еще другой человек кроме того, которого знали и любили окружающие его

друзья и товарищи.

Мы, разумеется, разговорились о Белинском и о его мучительных исканиях

выхода из положений, очень основательно выведенных из данного тезиса и очень

несостоятельных в приложениях к практической жизни. «Он платится теперь,—

сказал мне задумчиво и как-то строго Боткин, словно обращаясь к самому себе,—

за одну весьма важную ошибку в своей жизни — за презрение к французам. Он не

нашел у них ни художественности, ни чистого творчества и за это объявил им

непримиримую вражду, а между тем без знания их политической пропаганды о

них и судить не следует. Ваш Петербург принесет Белинскому большую пользу в

этом отношении: он непременно изменит его взгляд на французов». Наш

Петербург, однако же, не был в настоящей мысли Боткина такой панацеей для

Белинского от заблуждений, как он это заявлял. Из обширной переписки, которую

вел Боткин с Белинским в то время, оказалось, что друг критика еще очень

боялся, чтобы на новой почве и отделенный от своего естественного, московского

круга критик не выпустил ид вида великие начала философского понимания

предметов литературы и нравственности!

Разбор гоголевского «Ревизора», написанный Белинским тогда же,

послужил ответом на эти напрасные опасения. Так как статья эта составляет

вместе с тем и биографическую черту из жизни критика, то я и остановлюсь на

ней [132].

Может быть, нигде в сильнейшей степени не сказались все самые видные

качества эстетической критики Белинского, о которой говорили, как именно в

этом разборе «Ревизора», которого Белинский противопоставлял «Горю от ума».

Здесь каждое движение души у Хлестакова, городничего, его жены, дочери, да и

вообще у действующих лиц комедии выслежено с неутомимостию мыслителя-

психолога, разрешающего трудную задачу, которая ему предложена; каждый

намек на их характеры, часто заключающийся в одном слове или беглой черте, уловлен со вдохновением, можно сказать, равносильным художническому. Весь

ход творческой мысли автора разобран до мельчайшей подробности, и читателю

статьи невольно кажется, что он присутствует в какой-то критической

131

лаборатории, где разлагаются перед его глазами все замыслы, приемы и

дальновидные расчеты художнического производства. Тайн чужой работы для

Белинского как бы не существует. Между прочим здесь находилось множество

мыслей, которые потом, к удивлению, были усвоены самим Гоголем и

встречаются в его собственной защите своей комедии, как, например, мысль, что

грубая ошибка городничего, принявшего мальчишку Хлестакова за ревизора, есть

действие встревоженной совести. «Не грозная действительность, а призрак, фантом или, лучше сказать, тень от страха виновной совести должна была

наказать человека призраков (городничего)»,— говорил Белинский в одном месте.

Даже знаменитое положение Гоголя, что честное существо в «Ревизоре» есть

смех, даже и оно сказано было Белинским прежде. Упомянув, что основа трагедии

всегда зиждется на борьбе, возбуждающей сострадание и заставляющей гордиться

достоинством человеческой природы, Белинский продолжает: «Так и основа

комедии — на комической борьбе, возбуждающей смех; однако же в этом смехе

не одна веселость, но и мщение за униженное человеческое достоинство, и, таким

образом другим путем, нежели в трагедии, но опять-таки открывается торжество

нравственного закона»; и много еще подобных мест заключалось в статье [133]. Я

не вывожу из этого сближения никаких заключений, хотя и позволительно

думать, что Гоголь читал статью Белинского по крайней мере весьма

внимательно. Что же касается до «Горя от ума», то Белинский считал комедию

изумительной картиной нравов и гениальной сатирой, но не находил в ней

художнически построенного создания и, восхищаясь ею, сожалел, что не может

приложить к ней тех способов философско-эстетического анализа, которые

употреблял для разбора «Ревизора». Он был еще связан теоретическими

запрещениями и ограничениями; и немного позднее, в эпоху обращения к

политическим и общественным вопросам, о которой пророчил В. П. Боткин, Белинский сам считал этот приговор далеко не исчерпывающим всего значения

комедии Грибоедова [134].

Между прочим, в это же самое время Белинский покончил все расчеты и

связи с человеком, которого он ценил еще недавно очень высоко и которого

глубоко уважал и любил,— с Н. А. Полевым. Под гнетом тяжелых обстоятельств

жизни Н. А. Полевой, сделавшийся издателем «Сына отечества», перешел на

сторону врагов философского движения в России и самого развития независимой, критической журнальной деятельности, эру которой, между прочим, он сам же и

открыл у нас. Отзываясь теперь презрительно и насмешливо о молодых попытках

отыскать какие-то особенные начала для жизни и мысли без справки с опытом и

условиями времени, Полевой думал сделаться необходимым человеком в том

кругу людей и понятий, к которым пристроился после падения «Московского

телеграфа». Но расчет его и тут не удался. Он был им подозрителен и тогда, когда

защищал их. Всего этого было, однако же, довольно, чтобы потушить у

Белинского те искры привязанности, которые он постоянно питал в душе к