кончины, провожая меня из своей квартиры в Москве, на Никольском бульваре

(дом графа Толстого), он, на пороге ее, сказал мне взволнованным голосом: «Не

думайте обо мне дурного и защищайте перед своими друзьями, прошу вас: я

дорожу их мнением».

Страдальческий, умиротворенный и на все уже подготовленный облик

Гоголя — Гоголя последних дней — остался в моей жизни самым трогательным

воспоминанием, наравне с обликом медленно умирающего и все еще

волнующегося Белинского.

Бедный, запутавшийся друг, погибший добровольной и мучительной

смертью именно потому, что жил в эпоху столкновения неустановившихся

180

верований, одинаково важных и неустранимых, и которую так горячо защищал

против мнения о ее переходном состоянии! Чрезвычайно замечательно

следующее обстоятельство. В марте 1848 года, занимаясь обработкой 2-й части

«Мертвых душ» в Москве, он пишет старому своему товарищу, уже упомянутому

Н. Я. Прокоповичу, что труду его мешают, во-первых, недуги, а во-вторых, отражение на авторе всех невыгодных влияний шаткого, переходного времени, в

которое он живет. Итак, ужас и негодование, возбужденные в Гоголе одним

намеком на то, что эпоха эта может быть названа переходною, миновались

совершенно через четыре года, да и не только миновались, но сама мысль

признана еще неоспоримой истиной на основании личного опыта. Вот это

замечательное место письма, с которого я тогда же снял точную копию, конечно

не объясняя никому причин, почему я считаю его особенно важным.

«Москва, 29 марта (1848).

Болезни приостановили мои занятия «Мертвыми душами», которые пошли, было, хорошо. Может быть, болезнь, а может быть, и то, что, как поглядишь, какие глупые настают читатели, какие бестолковые ценители, какое отсутствие

вкуса... просто не подымаются руки. Странное дело, хоть и знаешь, что труд твой

не для какой-нибудь переходной современной минуты, а все-таки современное

неустройство отнимает нужное для него спокойствие [207].

Как далеко стоит это признание от восклицания: «Злой дух только мог

подшепнуть вам мысль, что вы живете в каком-то переходящем веке, когда все

усилия и труды должны пропасть без отзвука в потомстве...» Увы! Как еще

положение это ни казалось опрометчиво, заносчиво и ложно, сказанное неловко и

не вовремя, сам Гоголь, страстно опровергавший его, испытал еще сомнение в

пользе своих усилий и трудов для потомства,— сомнение, результатом которого

было, как известно, сожжение 2-й части «Мертвых душ». Если бы дело состояло

тогда в его власти, то результатом этого настроения могло бы быть и нечто

большее — именно сожжение всех его трудов вообще. Правда, тут примешалась

душевная болезнь, патологическое состояние мозговых органов, но разве

переходные эпохи именно и не отличаются этими болезнями, которые сами суть

не что иное, как произведение глухой борьбы начал в глубине души и мысли

каждого развитого человека.

Со всем тем мне легко сознаться теперь и повторить, что замечание о

бесплодности трудов, предпринятых в переходное время, которым я погрешил

тогда и которое вызвало такие недоразумения, было вполне необдуманно н ложно

в основании. Ни деятельность Гоголя, ни деятельность самого Белинского, а

также и людей сороковых годов вообще из обоих лагерей наших не остались без

следа и влияния на ближайшее потомство, да найдут, по всем вероятиям, еще не

один отголосок и в более отдаленных от нас поколениях. Это убеждение только и

могло вызвать составление настоящих «Воспоминаний».

XXIV

181

Мне приходится говорить теперь о замечательном в истории наших

литературных партий 1845 годе и приступить к краткому библиографическому

отчету о некоторых статьях журнала «Москвитянин», состоявшего слишком

малое время под непосредственной редакцией И. Киреевского [208]. Статьи были

важным событием описываемой эпохи, и без разбора их — дальнейший рассказ о

ней утерял бы свой настоящий смысл. Они именно обозначают ту минуту, с

которой распря между славянами и западниками приняла у нас новый, менее

беспощадный и слепой характер, чем прежде, хоть и долго потом еще не

нуждалась в воинственном одушевлении, но тон становился другой. Перемена

тона и самой речи, на которую решились прежде всех славяне, имела

значительные последствия по отношению к внутренним делам и положению

действующих лиц в обеих партиях.

Известно, что, кроме Белинского, вопрос об отношении народной культуры

к европейскому образованию занимал еще Грановского и Герцена с их друзьями.

По близким отношениям их к славянским деятелям вопрос этот мешал сойтись им

с людьми противного лагеря, нравственную цену которых они очень хорошо

знали, на какой-либо нейтральной почве. Действительно, пока в славянской

партии господствовало полное отрицание европеизма, невозможно было никакое

примирение и соглашение. Через это препятствие именно и перешагнули

Киреевские, Хомяков и их друзья, когда в 1845 году приняли в свои руки

редакцию журнала «Москвитянин». Они сделали первый шаг навстречу

западникам. Можно сказать, что новые редакторы «Москвитянина», овладевая

журналом, ничего другого и не имели в виду, как правильного, с их точки зрения, постановления и разрешения вопроса. Тогда и оказалось с первого же раза, что

для славянской партии тип европейской цивилизации столько же дорог, как и

любому европейцу, но дорог не как готовый образец для подражания, а как

надежный вкладчик в капитал собственных умственных сбережений русской

народной культуры, как хороший пособник при обработке ею самой своего

капитала.

Первым делом редакторов было поэтому устранение и опровержение тех

мнений своих собственных единомышленников, которые или презирали тип

европейской цивилизации, или противопоставляли его славянской культуре как

нечто враждебное последней или к ней не приложимое. Руководящая статья И. В.

Киреевского в 1-м № «Москвитянина» за 1845 год («Обозрение современного

состояния словесности») наносила тяжелые удары преследователям Запада и

прежде всего старому критику того же «Москвитянина» — С. Шевыреву, который

в 1841 году в статье «Взгляд на образование европейское» выражал мнение, что

Россия, не испытавшая ни реформации, ни революции и тем самым сохранившая

в себе великое нравственное единство, не может делить духовной жизни с

болезненным европейским миром, а скорее призвана, может быть, исцелить и

обновить его [209]. И. В. Киреевский не менее С. Шевырева веровал во все, так

сказать, догматы славянофиль-ской партии, в печальное раздвоение европейской

жизни, в необходимость и возможность ее обновления началами восточного

любомудрия, что и высказывал в своем трактате; но И. В. Киреевский, вместе с

182

тем, имел представление о роли Запада в деле цивилизации гораздо более

широкое, чем ультраславяне из его собственной партии, которым и не замедлил

высказать горькие истины.

Во второй своей статье («Москвитянин», № 2, 1845 год) он объявлял оба

направления наши, как чисто русское, так и чисто западное, одинаково ложными, и это на основаниях, которые были гораздо более оскорбительны для собственной

его партии, чем для враждебной ей. «Чисто русское направление ложно потому,—

замечал он,— что пришло неизбежно, роковым образом, к ожиданию чуда и

призыву его на помощь своей веры, ибо только чудо может воскресить мертвеца

— русское прошлое, которое так горько оплакивается людьми этого воззрения.

Направление, вдобавок, не видит, что каково бы ни было просвещение