теперь муравьиная деятельность. Крестьяне и крестьянки убирали поля в

187

костюмах, почти примитивных, что и дало повод кому-то сделать замечание, что

изо всех женщин одна русская ни перед кем не стыдится и одна, перед которой

также никто и ни за что не стыдится. Этого замечания достаточно было для того, чтобы вызвать ту освежающую бурю, которой все ожидали, Грановский

остановился и необычайно серьезно возразил на шутку. «Надо прибавить,—

сказал он,— что факт этот составляет позор не для русской женщины из народа, а

для тех, кто довел ее до того, и для тех, кто привык относиться к ней цинически.

Большой грех за последнее лежит на нашей русской литературе. Я никак не могу

согласиться, чтобы она хорошо делала, потворствуя косвенно этого рода цинизму

распространением презрительного взгляда на народность». С этого и начался спор

[217].

Я не упомянул, что в числе постоянных гостей Соколова был еще

влиятельный человек кружка — издатель «Московских ведомостей» Евг. Фед.

Корш. По убеждениям своим он принадлежал вполне партии крайних западников, отыскивая вместе с ними основы для мысли и для жизни в философии, истории, следя за теориями социализма, и нисколько не ужасаясь никаких результатов, какие бы могли оказаться на конце этих разысканий; но вместе с тем он не

принимал на веру никаких заманчивых посулов доктрины, откуда бы она ни

исходила, если только мало-мальски приближалась к утопии или обнаруживала

поползновение на произвольный вывод [218]. Он постоянно воевал с идеалами

существования, которых тогда возникало множество. Вообще это был критик

убеждений и верований своего круга, с которым разделял многие из его надежд и

все основные положения. Он стоял постоянно с ногой, занесенной, так сказать, из

своего лагеря в противоположный, охлаждая слишком радужные чаяния или

чересчур сангвинические порывы своих друзей. Обширная начитанность и

поистине замечательная доля меткого и ядовитого остроумия, эффект которого

увеличивался еще от противоположности с недостатком в произношении делали

из Евг. Корша выдающееся лицо круга [219]. Он тотчас понял, что завязавшийся

спор не есть какая-либо решительная битва, изменяющая вконец положение

сторон, а только простое объяснение между ними; поэтому он и ходил свободно

между сторонами, не приставая ни к одной. Иначе принял дело Кетчер, которому

казалось уже необходимостью произвесть себя в адвокаты отсутствующей

петербургской стороны, как еще мало он сам ни разделял всех ее воззрений [220].

Он поднял перчатку Грановского и повел с ним спор о принципах чрезвычайно

горячо, как окажется, надеюсь, и из сокращенной моей передачи этого

любопытного препирательства. За точность и порядок мыслей и за

приблизительную верность самого выражения их — ручаюсь [221].

— Да помилуйте, как же можно,— восклицал Кетчер,— обобщать на этот

манер каждое пустое замечание! Какой же человек удержит голову на своих

плечах, если из каждого его слова, пущенного на ветер, станут вытягивать разные

смыслы. Ведь это Преображенский приказ. А если уж обобщать, Грановский, так

ты бы лучше поставил себе вопрос: не участвовал ли сам народ в составлении

наших дурных привычек и не есть ли наши дурные привычки именно народные

привычки?

188

— Постой, брат Кетчер,— возразил Грановский,— ты говоришь: не следует

обобщать всякую случайную заметку; во-первых, любезный друг, случайные

заметки состоят в близком родстве с тайной нашей мыслию, а, во-вторых, собрание таких заметок составляет иногда целое учение, как, например, у

Белинского. А я тебе должен сказать здесь прямо,—добавил Грановский с

особенным ударением на словах,— что во взгляде на русскую национальность и

по многим другим литературным и нравственным вопросам я сочувствую гораздо

более славянофилам, чем Белинскому, «Отечественным запискам» и западникам.

За этим категорическим объявлением последовала минута молчания.

Гораздо позднее мысль, выраженная Грановским, повторялась много раз и самим

Герценом от своего имени в его заграничных изданиях, но впервые она была

сказана именно Грановским и в Соколове [222]. Герцен, конечно, принял участие

в завязавшемся споре, нисколько не предчувствуя, разумеется, что не далее, как

через год, он придет сам в столкновение с Грановским по вопросу, совершенно

схожему с тем, который теперь разбирался [223]. Теперь он держал сторону

Грановского, хотя не так решительно, как можно было думать, судя по внешним

признакам сходства в их настроениях. Прямая, неуклонная, откровенная

деятельность Белинского приходилась ему всегда по душе, несмотря на

множество оговорок, какие он противопоставлял ей, да и предчувствие близости

горьких расчетов с самим Грановским, вероятно, уже возникло в его уме и

сдерживало его слово. Вмешательство его в разговор носило дружелюбный

характер.

— Пойми же ты, братец,— говорил он, обращаясь к Кетчеру,— что кроме

общего народного вопроса, о котором можно судить и так и иначе, между нами

идет дело о нравственном вопросе. Мы должны вести себя прилично но

отношению к низшим сословиям, которые работают, но не отвечают нам. Всякая

выходка против них, вольная и, невольная, похожа на оскорбление ребенка. Кто

же будет за них говорить, если не мы же сами? Официальных адвокатов у них нет,

— понимаешь, что все тогда должны сделаться их адвокатами. Это особенно не

мешает понять теперь (1845 г.), когда мы хлопочем об упразднении всяких управ

благочиния. Не для того же нужно нам увольнение в отставку видимых и

невидимых исправников, чтобы развязать самим себе руки на всякую потеху.

Кетчер не любил оставлять последнего слова за противником. Он возопил

против попытки примешать еще и нравственность, после национальности, к

пустому случаю, разросшемуся в такой диспут, утверждал, что обличение какого-

либо несомненного факта, хотя бы и самого прискорбного характера, никогда не

может быть безнравственно, а наконец, после насмешливых отзывов о новых

народившихся руссофилах (на этого рода пикантные приправы к спорам никто

тогда не скупился), перешел к Белинскому, который, собственно, и составлял

настоящий предмет всего разговора. Кетчер заметил, что вряд ли мы и имеем

право судить о настоящих воззрениях Белинского на русскую народность, так как

он их никогда не высказывал вполне, да и ввиду цензуры и не мог передать всей

своей мысли как по этому предмету, так и по многим другим. Здесь Грановский

опять остановил Кетчера и покончил спор замечанием, которое поразило всех

своей неожиданностью; привожу его буквально:

189

— Знаешь ли, брат Кетчер, что я имею тебе сказать по поводу твоего

замечания о цензуре. Об уме, таланте и честности Белинского не может быть

между нами никакого спора, но вот что я скажу о цензуре. Если Белинский

сделался силой у нас, то этим он обязан, конечно, во-первых, самому себе, а во-

вторых, и нашей цензуре. Она ему не только не повредила, но оказала большую

услугу. С его нервным, раздражительным характером, резким словом и

увлечениями он никогда бы не справился без цензуры со своим собственным

материалом. Она, цензура, заставила его обдумывать планы своих критик и

способы выражения и сделала его тем, чем он есть. По моему глубокому

убеждению, Белинский не имеет права жаловаться на цензуру, хотя и ее

благодарить тут не за что: она, конечно, также не знала, что делает.

Спор был вполне истощен именно этим заявлением Грановского. Все было

сказано, что Грановскому хотелось сказать. Когда затем кто-то заметил, что все

резкие, антинациональные выходки Белинского происходят еще из горячего