Обсуждение военных вопросов было производным от положения на советско-германском фронте. Гопкинс поделился московскими впечатлениями. Президент и премьер, зная, что на востоке лежит основной действующий фронт в коалиционной войне против держав «оси», подтвердили свое решение оказывать материальную помощь СССР, о чем сообщили в Москву совместной телеграммой. Попытки Черчилля завязать дискуссию об англо-американской стратегии никуда не привели. Американцы никак не торопились, участие Советского Союза в войне в их глазах оправдало разумность предшествовавшей политической линии США – выжидать, пока пламя войны пожирало Старый Свет.

Черчилль заикнулся было о том, что он «предпочитает – пусть США объявят войну сейчас и не оказывают помощи Англии полгода, чем удвоят поставки, но не объявят войну». ФДР, надо думать, с внутренней усмешкой разъяснил: он будет воевать, не объявляя войны, и будет вести себя все более провокационно… Будет сделано все, чтобы создать «инцидент»… Он ищет «инцидента», который оправдает начало боевых действий60. Очень неопределенно. Не менее туманно – в отношении Японии.

Британский премьер предложил направить в Токио суровое предостережение против дальнейших актов агрессии. ФДР отказался. Англичане пытались побудить Соединенные Штаты провести хотя бы штабное совещание в Сингапуре и обсудить меры защиты Юго-Восточной Азии. Американцы отказались, напомнив своим собеседникам, что вовсе не желают играть роль «добрых дядюшек» в защите Британской империи. «Черчилль видит события не так, как вы и я, – говорил Рузвельт соратникам. – Он удивительно закоснел. Он хочет, чтобы эта война закончилась, как другие, – новым расширением империи. И он хочет, чтобы мы поддержали его. Сейчас он очень обеспокоен Востоком – Гонконгом, Малайей, Индией и Бирмой. Я был вынужден вновь и вновь отказывать в его настояниях припугнуть Японию, ибо я стараюсь сделать все, чтобы не дать японцам повода напасть на нас». Англичанам Рузвельт пообещал, что он «поводит за нос» японцев еще месяца три.

Рузвельт и Черчилль, хотя и по различным мотивам, постарались придать атлантической конференции характер грандиозной политической демонстрации. Уже сама секретность встречи в Арджентии (о конференции стало известно спустя два дня после ее окончания) разожгла любопытство. Как результат трехдневного совещания Рузвельта и Черчилля человечеству была преподнесена «Атлантическая хартия» – документ, в котором президент США и премьер-министр Англии взялись определить «лучшее будущее для мира».

США и Англия заявляли, что добиваются окончательного уничтожения нацистской тирании, не стремятся к территориальным и иным приобретениям, уважают право народов избирать форму правления по собственному выбору и т. д. Рузвельт и Черчилль заявляли, что они заботятся о том, чтобы обеспечить «для всех» более высокий уровень жизни и социальное обеспечение, дать «всем людям во всех странах» жизнь без страха и нужды. Это словечко «все» пестрело с начала до конца хартии, меньшими категориями президент и премьер не мыслили.

Документ был вызван к жизни в первую очередь тем, что Советский Союз с вступлением в войну сформулировал ее освободительные, антифашистские цели. Ни английское правительство, ни правительство США пока не озаботились сказать о целях войны. В «Атлантической хартии» Рузвельт и Черчилль исправили промах. Рузвельт отвел предложения Черчилля упомянуть о том, что после войны будет создана международная организация. ФДР на это заявил, что он «против создания новой ассамблеи Лиги Наций, по крайней мере до тех пор, пока не пройдет определенное время, в течение которого международные полицейские силы, состоящие из войск США и Англии, не проделают соответствующую работу». О Советском Союзе – ни слова. Хотя Рузвельт и Гопкинс верили в способность СССР оказать сопротивление вермахту, они скидывали со счетов нашу страну в послевоенном мире. Они, несомненно, считали, что изнурительная война подорвет силы Советского Союза, откроет путь к преобладанию в мире Соединенных Штатов.

США не намеревались делить скипетр власти и с Англией. Об этом убедительно говорили пп. 4 и 7 хартии, в которых говорилось о «равном доступе» к торговле и мировым ресурсам и «свободе морей». Под этими лозунгами всегда развивалась экспансия Соединенных Штатов. Черчилль, естественно, с крайней неохотой согласился на них, внеся ограничительную формулировку «с учетом существующих обязательств». Впрочем, англичан не слишком заботила словесная оболочка. Представлялось куда важнее заполучить совместное заявление с Соединенными Штатами. В этом и заключалась ценность хартии для Черчилля.

Громкие слова были произнесены, однако Рузвельт не упустил из виду решающего обстоятельства – хартия связывала США морально, но не юридически. Документ не был подписан. Он не прошел обычной процедуры оформления международных соглашений – «Атлантическую хартию» просто отпечатали на ротаторе и передали прессе. Следовательно, хартию не нужно было представлять для ратификации сенату. Рузвельт и Черчилль высказали обуревавшие их мысли – и все тут.

Шервуд, вне всякого сомнения, прав, заметив по поводу конференции в Арджентии: «Стало своего рода священной традицией, что, когда встречаются американский и английский государственные деятели, первый должен быть простым, откровенным, практичным и даже абсолютно бесхитростным, а второй должен быть хитрым, ловким, уклончивым и должен в конце концов восторжествовать. В отношении Рузвельта и Черчилля эта формула несколько перепуталась. Если кого-нибудь из них можно было назвать последователем Макиавелли, то скорее всего Рузвельта; если кто-нибудь из них был «слоном в посудной лавке», то это Черчилль. Премьер-министр быстро понял, что в лице президента он имеет дело с чрезвычайно тонким и скрытным человеком, умевшим искусно уклоняться, человеком, которого нельзя поймать на определенных формулировках и нельзя было уговорить или подтолкнуть на определенные обещания, противоречащие его суждению, воле или инстинкту»61.

Юридически «Атлантическая хартия» решительно ни к чему не обязывала Соединенные Штаты. Однако как ее формулировки, так и режиссерские находки Рузвельта во время встречи с Черчиллем не могли не произвести громадного впечатления. В Арджентию не были допущены корреспонденты, но кинооператоров и фотографов привезли с избытком. Их напряженная работа дала свои плоды.

Американцы от штата Мэн до Калифорнии просмотрели волнующий фильм, коронными кадрами которого было богослужение на палубе «Принс оф Уэльс» под сенью 14-дюймовых орудий. Кафедра украшена американскими и английскими флагами. Читается первая глава из книги Иисуса Навина: «Никто не устоит перед тобой во все дни жизни твоей; и как Я был с Моисеем, так и буду с тобою; не отступлю от тебя и не оставлю тебя. Будь тверд и мужествен». Этим словам благочестиво внимают 1500 моряков «Принс оф Уэльс» и несколько сот американцев. Стройный тысячный хор молодых голосов возносит псалом «Вперед, воины Христа» к безоблачному небу. «Аминь», – произносит президент. Ему вторит хорошо поставленным голосом Черчилль. Крупным планом: Рузвельт едва сдерживает слезы, Черчилль украдкой вытирает глаза.

Да, они, несомненно, чувствовали себя «воинами Христа», ибо, когда пелся этот псалом, признался Черчилль, «мы имели право считать себя служащими делу, к которому нас призвал трубный глас с небес». Даже самый неисправимый скептик не мог не заключить: Франклин Д. Рузвельт отправлялся на войну. Порукой тому были мелькавшие на экране его сыновья Эллиот и Франклин в офицерских мундирах с иголочки. А «Атлантическая хартия» святыня – смертные не подписали ее!

Так началось военное сотрудничество Рузвельта с Черчиллем. По подсчетам английского премьера, за время войны они провели 120 дней вместе на различных совещаниях. Едва они. расстались на атлантической конференции, как стали одолевать своих окружающих вопросом: «Что он подумал обо мне?» Оба, в душе актеры, терзались: хорошо ли сыграна роль? ФДР довольно говорил друзьям: «Во время конференции у меня было тринадцать военных кораблей, а у Уинстона только два или три. Один из них сломался, и я одолжил ему эсминец!» Черчилль чуть не с первой встречи стал именовать себя скромно «первым лейтенантом» президента и взял за правило обращаться к нему «г-н президент», на что в ответ неизменно слышал фамильярное «Уинстон».