Решительно обо всем позаботился президент США, даже об интересах Таиланда. Только перерабатывая сухой служебный документ разведки для употребления на людях, ФДР выкинул из него основное – указание на возможность японской агрессии против СССР. Рузвельт остался Рузвельтом. Послание президента в этот же день открытым текстом передали в Токио.

6 декабря Белый дом вынес еще одно решение. Ученые, занимавшиеся атомными исследованиями, доложили: пора строить заводы по переработке урана в плутоний. Закончив хлопоты, связанные с отправкой послания императору Японии, Рузвельт утвердил выделение крупных средств и ресурсов на создание атомной бомбы.

С острым любопытством ФДР ожидал реакции Токио на свое послание. Ожидание не затянулось. 7 декабря 1941 г. внезапно, без объявления войны японские вооруженные силы напали на американские и английские владения на Дальнем Востоке и Тихом океане. Японское оперативное соединение нанесло удар по Перл-Харбору. Американский Тихоокеанский флот был разгромлен. Война на Тихом океане началась.

XVII

Во второй половине дня 7 декабря 1941 г. негодующие члены правительства и командующие вооруженными силами собрались в Белом доме. Они пришли обсудить неотложные меры, отражения вероломного нападения. Некоторые, в первую очередь Стимсон, требовали объявить войну и Германии. ФДР счел это пока излишним.

Впоследствии участники совещания вспоминали, что все они испытывали облегчение. «Совещание собралось отнюдь не в напряженной атмосфере, – писал Гопкинс. – Все мы считали, что в конечном счете главным врагом был Гитлер и его можно было сокрушить только силой оружия. Рано или поздно мы должны вступить в войну, теперь Япония предоставила нам эту возможность»73.

8 декабря Рузвельт выступил на объединенном заседании конгресса. Он взволнованно рассказал о вероломстве японцев и о том, какие благородные усилия прилагало правительство США, чтобы сохранить мир. Назвав 7 декабря «Днем позора», Франклин Д. Рузвельт попросил конгресс объявить войну Японии, что и было сделано.

В этот же день Рузвельт принял по случаю вручения верительных грамот нового советского посла М.М. Литвинова. «Рузвельт, – докладывал посол в Москву, – спросил, кто наш военный атташе в Вашингтоне, и, как бы рассуждая про себя, сказал, что нужно будет с ним обсудить вопрос, не могут ли американские бомбардировщики из Манилы сбросить бомбы над Японией, повернуть в сторону Владивостока, очевидно, чтобы там брать с собой новый запас бомб. Хотя, сказал он, американские бомбардировщики могут брать достаточное количество бомб из Манилы и вернуться туда, но в случае захода во Владивосток можно было бы брать больший груз»74. Поразительное предложение Рузвельта не могло получить развития.

В речи по радио 9 декабря президент США закрепил вину за японскими милитаристами. После выступления – никакого обмена мнениями в кабинете президента, он остался один. Дымя сигаретой, Рузвельт углубился в альбомы с марками. Открылась дверь – на пороге Розенман. Со щемящим чувством он отметил: «Совсем одинок. Если бы Мисси была здорова, она была бы с ним в этот вечер. Она была всегда рядом в трудные минуты».

Президент с печальной и усталой улыбкой промолвил: «Садись, хочешь – выпей». И замолчал.

Главнокомандующий вооруженными силами США

I

Рузвельт, несомненно, тяжело переживал случившееся – Япония сорвала его великий и великолепный замысел. Вероятно, он думал, что по крайней мере будет пока избавлен от войны с Германией. ФДР снова ошибся, ускорив неизбежное, подбросив Гитлеру всего за две недели до этого монументальное творение спецслужб – подложную «Программу победы». Фюрер не проник в рузвельтовскую логику, наложившую отпечаток на документ, – США только к середине 1943 года будут готовы, а сделал противоположный вывод: коль скоро они в любом случае обрушатся на Германию, адать незачем. Лучше вступить с ними в войну, пока они далеки от завершения подготовки, на первый случай пресечь снабжение морем Англии и в будущем СССР из Америки. Верность Тройственному пакту придаст рвения и Японии в войне против США.

Намерение фюрера прибавить к длинному списку врагов еще США привело в отчаяние правящую верхушку рейха. Фашистские главари, за исключением Риббентропа, пытались отговорить Гитлера от рокового шага. Он не уступил, ибо, замечает У. Манчестер, «стал сдавать под давлением кампании в России. Он во все возрастающей степени поддавался безудержному гневу и интуитивным решениям»1. Самое парадоксальное: «Сенатор Уиллер, крайний изоляционист, стал орудием справедливости. Разгласив якобы секретный военный план, он взорвал минное поле в уме Гитлера»2. Удовлетворение английского автора У. Стивенсона, написавшего эти строки, понятно. Англия Черчилля давно сгорала от нетерпения увидеть США союзником. Но Рузвельт-то определенно перехитрил самого себя, добился прямо противоположного результата. Ему ничего не оставалось делать, как надуть щеки и сохранять величественный вид всевидящего и всезнающего государственного деятеля, каким и войти в американскую историографию, трактующую об этом годе.

11 декабря 1941 г. рептильный германский рейхстаг собрался в Берлине выслушать речь «фюрера германского народа» – Гитлера. Хотя немецкие армии в эти дни терпели тяжкие поражения под Москвой, Гитлер посвятил два дня подготовке речи. Он объявил войну не на жизнь, а на смерть Рузвельту.

Фюрер, задавая тон нацистской пропаганде на годы вперед, сообщил: «только этот человек», Франклин Д. Рузвельт, виноват во Второй мировой войне. «Разрешите мне, – внушал Гитлер, – определить мое отношение к этому другому миру, представленному этим человеком, который в то время, когда наши солдаты сражаются в снегах и льдах, очень уместно предпочитает произносить речи у теплого камелька… То, что он именует меня гангстером, интереса не представляет. В конце концов термин этот рожден в Америке, ибо, без сомнения, в Европе названных гангстеров нет. Рузвельт не может оскорбить меня, я считаю его таким же сумасшедшим, как и Вильсона… Сначала он разжигает войну, затем фальсифицирует ее причины, потом гнусно кутается в тогу христианского лицемерия и медленно, но верно ведет человечество к войне, не уставая призывать бога в свидетели чистоты помыслов его нападения».

Творцы тоталитарной философии обычно «знают» ответы на все. Гитлер не составлял исключения. Причина войны, открыл он рейхстагу, в провале внутренней политики Рузвельта: «Все рузвельтовское законодательство нового курса было ошибочным. Нет никакого сомнения в том, что продолжение этой экономической политики в мирное время привело бы к краху президента, несмотря на его дьявольское искусство». В любом другом государстве ФДР уже отдали бы под суд за «расточение национальных богатств. Он сообразил, что единственное спасение – отвлечь внимание народа от внутренней политики к внешней».

С прицелом на возбуждение ложной классовой ненависти фюрер разглагольствовал о жизни Рузвельта и своей. Он говорил: «Рузвельт происходит из богатой семьи и принадлежит к классу, чей путь гладок в демократических странах. Я, сын из маленькой бедной семьи, пробился в жизни собственным трудом и прилежанием. Когда разразилась Великая война, Рузвельт на своем посту мог ощутить лишь ее приятные последствия – он был среди процветавших, в то время как другие истекали кровью. Я же разделил судьбу простых солдат, выполнявших приказы, и, естественно, вернулся с войны таким же бедняком, каким был осенью 1914 года. Моя судьба была судьбой миллионов, а Франклин Рузвельт был среди так называемых высших десяти тысяч семей. После войны Рузвельт занимался финансовыми спекуляциями. Он обогащался на инфляции, на несчастьях других, а я валялся по госпиталям»3.

В таких красках фюрер изобразил причины войны между Германией и Соединенными Штатами, представляя ее как личный конфликт с Рузвельтом. Официальное объявление войны, состряпанное в германском министерстве иностранных дел, формулировалось в аналогичных терминах, чтобы немцы поняли: они вступают в вооруженную борьбу не с американцами, а с Франклином Д. Рузвельтом. Нацистов давно отмечало стремление лгать по-крупному.