Рузвельт чувствовал себя отвратительно. Уже три года он почти не пытался ходить. Взбешенный инсинуациями республиканцев, Рузвельт возобновил физические упражнения. Ортопедические приборы плохо держались на исхудалых ногах, причиняли мучительную боль. Когда Розенман увидел Рузвельта, поддерживаемого врачом; с трудом передвигавшегося по спальне, он посоветовал президенту выступать только сидя. Так и было сделано: ФДР говорил, сидя в кресле, а к большой аудитории обращался с заднего сиденья открытого автомобиля. Впрочем, никто не заметил этого – президент произнес несколько зажигательных речей.

Для открытия своей избирательной кампании ФДР припас сюрприз. Малоизвестный республиканский оратор обвинил ФДР в том, что он послал на Алеутские острова эсминец за забытой собакой Фалой. Рузвельт запретил опровергать сплетню – он счел, что нелепая выдумка очень уместна. Высмеяв ее, президент тем самым покажет смехотворность инсинуаций республиканцев о том, что он «устал», потерял вкус к жизни и т. д. ФДР рассудил, что шутку лучше всех примут рабочие, с обращения к которым он решил открыть предвыборную борьбу. Первая речь президента была намечена на банкете профсоюза водителей грузовых машин в Вашингтоне. Руководителю отдела пропаганды национального комитета демократической партии П. Портеру ФДР так объяснил выбор именно этой аудитории: «Знаешь, Поль, у меня сентиментальная привязанность к шоферам грузовиков, а еще (сделав жест, как будто аплодирует) у них такие большие руки».

23 сентября Рузвельт произнес эту речь, имевшую неслыханный успех. Он похвалил рабочее движение, отвел несправедливые упреки в том, что было слишком много стачек. Нет, сказал президент, «с Перл-Харбора в результате забастовок была потеряна только одна десятая процента рабочего времени». Рузвельт до конца использовал то обстоятельство, что республиканская партия теперь горой стояла за законы, принятые в период «нового курса». Заклеймив республиканцев как лицемеров, ФДР перешел к нападкам на самого себя.

«Эти республиканские лидеры, – саркастически сказал президент, – не удовлетворяются нападками на меня, жену и сыновей. Теперь они обрушились на мою собачку Фалу. Ни меня, ни мою семью нападки не трогают, но Фалу трогают!.. Фантазеры-республиканцы в конгрессе сочинили историю о том, что я забыл Фалу на Алеутских островах и послал за ней эсминец, что обошлось налогоплательщикам в два, три или двадцать миллионов долларов. Когда Фала узнала об этом – а она шотландского происхождения, – собачка взбунтовалась… И я думаю, что имею право возражать против клеветнических измышлений по поводу моего пса».

В октябре 1944 года, когда Объединенные Нации успешно наступали на всех фронтах, Рузвельт очень умело пустил в оборот вести о победах. 27 октября он выступил с автомобиля на громадном митинге в Филадельфии. Указав на размах военных усилий США, ФДР отметил: «Это невероятное достижение того правительства, о котором говорят как о «старом, усталом и сварливом». Сославшись на то, что американские войска 20 октября высадились на Филиппинах, торжествующий Рузвельт спросил: «Так как теперь с предположениями, высказанными несколько недель назад, о том, что я по политическим причинам не послал достаточно войск и припасов генералу Макартуру?»

Он пожинал плоды негласной договоренности с Макартуром на Гавайях летом 1944 года. Основанием для оптимизма ФДР были хвастливые коммюнике Макартура. На Филиппинах пока была проведена высадка на острове Лейте. Еще предстояли многомесячные бои, а штаб Макартура уже оповестил – сражение-де заканчивается! Недоумевающим журналистам офицеры на Лейте объяснили: «Через несколько дней выборы и Филиппины должны быть на первых страницах газет». Как отмечает американский исследователь вопроса Д. Джеймс, «неофициальная сделка» на Гавайях предусматривала: «коммюнике Макартура будет говорить о великих победах в результате увеличения помощи Вашингтона, а президент будет оказывать давление на комитет начальников штабов в пользу операций на Филиппинах. Как Рузвельт, так и Макартур были хитрейшими интриганами первой величины»60.

ФДР резко отвел обвинение республиканцев в том, что правительство якобы является «прокоммунистическим». В речи 5 октября он сказал: «Я никогда не искал и не приветствую поддержку любого лица или группы преданных коммунизму или фашизму, или любой другой иностранной идеологии, которая подорвет американскую систему правления». В 1944 году Рузвельта поддержал комитет политического действия, созданный КПП и находившийся под руководством С. Хилмэна. Республиканцы обрушились на эту организацию и лично на Хилмэна.

На грандиозном митинге в Бостоне, где собралось 125 тыс. человек, Рузвельт призвал к религиозной и национальной терпимости. И далее: «Выступая здесь, в Бостоне, республиканский кандидат сказал (я точно цитирую по моей старой привычке): «Коммунисты захватили контроль над новым курсом, и таким образом они намереваются установить контроль над правительством США». Однако в тот же день кандидат говорил в Уорчестере, что с победой республиканцев в ноябре «мы покончим с правлением одного человека и навсегда устраним угрозу монархии в США». Так кто я – коммунист или монарх?.. Когда любой политический кандидат торжественно заявляет, что правительство США, ваше правительство, может быть надуто коммунистами, тогда я скажу, что такой человек обнаруживает постыдное неверие в Америку».

Так он говорил публично, а в конфиденциальных беседах шел много дальше. В это время ФДР принял эрцгерцога австрийского Отто, которому заявил: «Наша основная забота – не допустить коммунизм в Венгрию и Австрию». Эрцгерцог с удовлетворением записывал после встречи: «Совершенно очевидно, что отношения между Рузвельтом и русскими напряжены… Здесь все заинтересованы в том, чтобы удержать русских подальше… Из всего сказанного Рузвельтом ясно: он боится коммунизма и хочет сделать все, чтобы сдержать русскую мощь, но не доводя дела до войны»61.

Начав кампанию с реверансов в сторону рабочего класса, ФДР усиленно развивал тему значения рабочих для победы над державами «оси». Он хвалил железнодорожников, судостроителей, рабочих военной промышленности и трудящихся вообще. В выступлении в Уилмингтоне 27 октября президент подчеркнул: «Когда я произношу слово «рабочие», пусть меня правильно поймут – я имею в виду все виды работы. Например, есть рабочие в белых воротничках, занятия которых не бросаются в глаза, но являются чрезвычайно важными для наших военных усилий и всей жизни Америки». Вот оно что! Итак, все «рабочие» – от монополистов до сталелитейщиков.

Вернувшись к своему предложению в январе 1944 года об «экономическом билле о правах», ФДР объяснил в речи в Чикаго 28 октября: «Экономический билль о правах – признание простого факта, что в Америке будущее рабочего, будущее фермера коренится в процветании системы частного предпринимательства, а будущее этой системы коренится в процветании рабочего и фермера». Просто, как апельсин. А чтобы не было никаких сомнений, на чем он стоит, Рузвельт патетически заключил:

«Я верю в частное предпринимательство – и всегда верил.

Я верю в систему прибыли – и всегда верил.

Я верю, что частное предпринимательство может обеспечить полную занятость для нашего народа».

Вот и основы философии умудренного опытом Франклина Д. Рузвельта на закате жизни.

На будущее, после войны, он обещал все блага – занятость для 60 млн. человек (цифра взята с потолка), новые дома, душевые автомобили и т. д. В общем, «плодами победы на этот раз не будут яблоки, продаваемые на перекрестках улиц», – сказал ФДР. Чтобы продемонстрировать свою выносливость, в дождливый и ветреный день он проехал в открытом автомобиле, легко одетый, 80 км по улицам Нью-Йорка, запруженным народом.

Едва ли многим из видевших его тогда приходило в голову, что ФДР не переживет нового срока, на который он просил переизбрать его.

Победа на выборах в ноябре не была внушительной – ФДР собрал 25,6 млн., Т. Дьюи – 22 млн. голосов. И трудно определить, сколько избирателей отдало голоса главнокомандующему, а не президенту. Даже при этом только 51,7 процента поддержали ФДР. Так мало он никогда не собирал.