Предложения военных шли вразрез с планами Рузвельта, он не разделял пессимистических оценок относительно способности СССР выстоять перед лицом фашистского нашествия. «Ультра» вводили его в курс дела с позиций Берлина. Чтобы бросить на войну взгляд из Москвы, Рузвельт в конце июля 1941 года направил в СССР Гопкинса, который 30–31 июля вел переговоры с Советским правительством. Посланец Рузвельта убедился в громадных силах СССР. Во время переговоров решили провести в Москве трехстороннюю конференцию для уточнения вопросов взаимной помощи.
Гопкинс подтвердил то, во что уже верил президент, – Советский Союз удержит фронт. Поэтому ФДР вдвойне не видел необходимости бросаться в войну. Он, разумеется, не мог не разделять мнения Маршалла и Старка, изложенного 11 сентября: «Половинчатый мир между Германией и ее нынешними активными противниками, очевидно, дал бы Германии возможность реорганизовать континентальную Европу и пополнить свои силы.
Даже в том случае, если Британское содружество наций и Россия потерпели бы полное поражение, у Соединенных Штатов имелись бы серьезные основания продолжать войну против Германии, несмотря на значительно возрастающую трудность достижения полной победы». Однако конечные цели войны, предложенные, генералитетом, не подходили. Маршалл и Старк считали, что США должны вести войну в интересах «создания в конечном счете в Европе и Азии баланса сил, который вернее всего обеспечит; политическую стабильность в этих районах и будущую безопасность США».
С точки зрения Рузвельта, военные не могли выйти за жесткие рамки профессионального мышления. Они рассуждали в пределах привычных категорий. Рузвельт смотрел дальше и никак не мог согласиться с тем, что после войны мир, в сущности, останется прежним. Он мечтал о полном и неоспоримом торжестве Соединенных Штатов. Поэтому ни цели, ни методы, предложенные штабами, не устраивали президента. ФДР по очень понятным причинам не формулировал точно, к чему он стремился, однако избранный им образ действий – политика «арсенал демократии» – достаточно ясно указывает, куда были устремлены его помыслы в критический 1941 год.
Президент считал, что основная задача Соединенных Штатов – помощь вооружением и снаряжением противникам держав «оси», а не участие в войне. Поскольку на Советском Союзе лежало основное бремя военных усилий в коалиционной войне, постольку советско-германскому фронту следовало оказать поддержку. 30 августа Рузвельт отдал директиву военному министру. «Я считаю делом первостепенной важности для безопасности Америки, чтобы вся возможная в разумных размерах помощь была оказана России». И далее: «Ресурсы военной экономики США и их союзников в достаточной степени превосходят имеющиеся у держав оси, что само по себе обеспечивает поражение последних».
Директива Рузвельта вызвала значительное замешательство среди американских военных: исходя из «Программы победы», они уже рассчитали, что 80 процентов военного производства США пойдет на собственные нужды, а 20 процентов – на помощь другим государствам. Стало ясно, что американская армия не может быть развернута в предложенных размерах. Начальник оперативного управления штаба армии генерал Джероу не мог не излить своего раздражения. Он заметил по поводу директивы ФДР: «Было бы глупо предполагать, что мы можем побить Германию простым превышением продукции». Но не Джероу, а Рузвельт был главнокомандующим. 22 сентября на заседании в Белом доме было решено начиная с марта 1942 года передавать большую часть вооружения, производимого в США, противникам гитлеровской Германии. Политика Рузвельта «арсенал демократии» восторжествовала. Он выполнил первую часть своего замысла – собирался воевать чужими руками.
Недовольный Стимсон поставил под сомнение тезис президента, что роль США в войне должна ограничиться «предоставлением вооружения, транспортных средств и помощи флотом». 23 сентября в меморандуме президенту он сослался на мнение командующих и вновь подчеркнул: «Если США не примут участия в войне, Англия и ее союзники не смогут нанести поражение Германии, а сопротивление Англии не будет бесконечным, какие бы усилия в области промышленного производства мы ни приложили»57. Новое обращение военного министра осталось без внимания.
Рузвельт, уже наметивший, как ему казалось, верный путь остаться в стороне от войны в Европе, полагал, что это решит и другую задачу – предотвратит вооруженное столкновение США с Японией.
XII
Отношения с Японией приобрели первостепенное значение в глазах Рузвельта не потому, что Империя Восходящего Солнца могла поставить под угрозу существование Соединенных Штатов, а потому, что японо-американская война неизбежно сорвала бы его замысел – остаться пока вообще в стороне от вооруженной борьбы. Короче говоря, речь шла не о предотвращении войны на Тихом океане, а о том, чтобы Соединенные Штаты получили возможность выждать во Второй мировой войне.
То была необычайно трудная задача. Однако Рузвельт, по-видимому, не считал ее невыполнимой. В самом деле, победы держав «оси» в Европе привели к тому, что колониальные владения Франции и Голландии в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане остались без «хозяев». Англия не могла выделить сколько-нибудь значительных сил для защиты своих колоний. Японские милитаристы не встретили бы особых затруднений в своей агрессии против стран Южных морей. «Изоляционисты» настаивали, что это очень далеко от США. Сенатор Тафт выразил уверенность, что ни одна мать в Америке не хочет, чтобы ее сын умер «за какое-нибудь место с непроизносимым названием в Индокитае».
Пока силы СССР не были скованы на Западе, японские милитаристы проявляли осмотрительность. Токийские политики весной 1941 года не вняли увещеваниям гитлеровского руководства, предлагавшего им в общих интересах держав «оси» нанести удар на юге, связав Соединенные Штаты и Англию на Тихом океане. Германо-советская война решительным образом изменила положение Японии, и в Токио началась отнюдь не академическая дискуссия о том, где, когда и против кого открыть военные действия.
Тройственный пакт, подписанный Германией, Италией и Японией в сентябре 1940 года, окончательно определил ее место – в лагере держав «оси». Однако японские милитаристы преследовали в агрессивном союзе собственные цели: они хотели добиться большего с наименьшим риском. В конце июня 1941 года японское правительство, рассмотрев обстановку в мире, пришло к выводу, что следует захватить страны Южных морей, то есть пойти на войну с США и Англией. Что касается давно подготавливавшегося похода на север, против Советского Союза, то в Токио отложили его до того момента, когда военные поражения на Западе ослабят СССР. Таково было принципиальное решение; правящей верхушки страны. Пока в соответствии с ним завершалась военная подготовка, правительство Коноэ продолжало переговоры с Соединенными Штатами.
Все эти обстоятельства были отлично известны Ф. Рузвельту. Американские криптографы с августа 1940 года читали телеграммы из Токио дипломатическим представителям, аккредитованным в других странах. «К 1941 году, – отмечается в специальном исследовании, – материалы «чуда» (т. е. дешифрованные; документы) требовали на самом высшем уровне. Этот источник стал постоянным и важным фактором в разработке американской политики. Хэлл рассматривал «чудо» как «свидетеля, дающего показания против себя»58. В интересах сохранения! тайны был строго ограничен круг получателей сверхсекретной информации от «чуда»: президент, государственный секретарь, командование вооруженных сил. Остальные члены кабинета не имели ни малейшего представления о «чуде».
Зная планы японцев, Рузвельт мог с большей уверенностью рассчитывать свои шаги. С намерением японского правительства вступить в войну ничего нельзя было поделать. Для Токио это был вопрос решенный. Однако Рузвельт не считал невозможным повернуть развитие событий так, чтобы Япония не подняла оружие против Соединенных Штатов, а либо ввязалась в войну с Англией, либо, что предпочтительнее с точки зрения классовых интересов, напала на Советский Союз. Или скажем по-другому: США бились за то, чтобы занять последнее место в очереди великих держав на войну. К этому и сводились маневры американской внешней политики, а поскольку она находилась в руках президента, то была личная дипломатия Франклина Д. Рузвельта.