То, что некоторая биологическая (биохимическая) аномальность является признаком задатков творческой одаренности, указывает Б.Эфроимсон в книге «Загадка гениальности» (132), а Ч.Ломброзо приводит множество примеров того, что гениальность и помешательство – две вещи совместимые и родственные. Если проанализировать биографии многих одаренных людей, то обнаружим, что очень часто в детстве и юности они были подвержены тем болезненным состояниям, что имеют многих признаки «шаманской болезни» (133). Шамана, как и гения, отличает повышенная впечатлительность и, как следствие, потребность в глубоких эмоциональных переживаниях, что может расцениваться как более тесный контакт с потенциями бессознательного. Сравнение гения и шамана основывается не на типологическом сходстве, а на генетическом родстве, «в сущности понятие магической силы человека сходно с современным понятием способностей или таланта»(134). Тот, кто становился шаманом в рамках традиции, сегодня становится творческой личностью, которая уже сама пробивает себе дорогу; «одаренный человек – это с биологической точки зрения отклонение от усредненной меры; и поскольку изречение Лаоцзы «Высокое стоит на глубоком» является вечной истиной, то это отклонение направлено… одновременно и вверх, и вниз. Отсюда возникает определенное напряжение противоположностей, которые… наделяют личность темпераментом и интенсивностью»(135).

Думаю, что в потере механизма отбора сакральных личностей заключена причина хаотизации истории и прогрессирующей десакрализации. Традиция, признавая шамана, ставила его себе на службу, он действовал и нарушал традицию в рамках традиции. В секуляризированном обществе творец, предоставленный сам себе, творит собственную традицию, личную философию, религию, предоставляя ее на суд общества, расшатывая его идейные устои.

Итак, гений – личность с достаточно хаотизированной психикой, с напряжением противоположных начал, «одаренность не только… компенсируется некоторой неполноценностью в другой области, но порою идет рука об руку даже с паталогическим дефектом»(136). Именно эта «внутренняя сакральность» делает одаренных людей более религиозными (по мнению П.Радина, А.Маслоу существуют люди с повышенным религиозным чувством, которые, собственно, и поддерживают религию на должном уровне, не давая ей скатиться к механизированным обрядам и магическим манипуляциям), «великие люди более суеверны, чем люди средние»(137). Мистик, интеллигент – тот, кто обладает особым отношением к символам, имеет достаточный запас их толкований, что позволяет ему творить новые символы. Такой человек слишком индивидуален, что обусловлено его более широким видением действительности. Его язык не только богаче языка профанного человека, но и более индивидуалистичен – большее количество переживаний требует и большего числа понятий для их выражения. В этом смысле сакральная личность выступает еще и творцом языка.

Внутренний хаос гения обуславливает напряжение в познавательной деятельности. Внешний мир существует для человека в том виде и в той степени, в какой он представлен в мире внутреннем. Из этого можно заключить, что чем более знает человек, тем больше он чувствует; чем сильнее в нем представлен внешний мир, тем богаче и внутренний, тем сложнее картина мира, тем более она стремится превратиться в хаос, который требуется как-то упорядочить. Во многом знании многая скорбь именно потому, что многое знание не находит тех четких пограничных линий между нормой и ее нарушением, порядком и хаосом, что известны обыденному сознании, мифологическому по сути. Поэтому «те, кто знают» нуждаются в сакральном еще больше, чем «те, кто верят», ибо сакральное, внося в жизнь ритуально-мифологические ритмы, способствует обузданию хаоса.

Итак, сакральная личность – человек с врожденным или приобретенным (чаще на ранних этапах жизни) внутренним напряжением, хаосом, требующим упорядочивания, что достигается либо в познавательной деятельности, влекущей новую хаотизацию, скорбь и создание индивидуальной религии, либо в деятельности творческой – выплескивании хаоса (характерно, что гений всегда реализует архетип трикстера – нарушителя норм; он ничего не воспринимает на веру, а часто не принимает и саму действительность. В первом случае он исследователь, а во втором – пассионарный борец, пророк, революционер). В обоих случаях итог труда гения становится достоянием общества, которое видит в предложенном ему продукте сакральные потенции лишь тогда, если он достаточно сложен, полисемантичен, несет печать творческой неоднозначности, отражающей подлинное напряжение духовных сил. Философ и художник, занимаясь внешне различным делом, в действительности оба заняты преодолением хаоса, созиданием космоса, системной гармонии; как полагал О.Вейнингер, «титул гения следует приписать только великим художникам и великим философам»(138). Различны лишь механизмы этого преодоления, но суть их одинаково мистична.

Творческое вдохновение имеет все основания отождествляться с шаманским сакральным состоянием (экстаз-одержимость). Еще Платон считал, что поэт должен творить «в исступлении мусическом». Даже сама лексика творцов, описывающих свои состояния, подобна шаманской («воодушевление», «призвание», «подъем», «вдохновение»; интересно и то, что в латинском языке слова «священный», «автор, творец» и «власть, воля» родственны), а творческие состояния они рассматривают как внешнюю силу, повелевающую ими. Р.Б. Хайкин, исследуя творческие состояния, пишет: «Акт вдохновения напоминает состояние опьянения, личность творца как бы расщепляется… Некоторые художники ощущают творческий подъем как странные, необычные состояния без четкой грани между видением и явью… Вдохновение… одновременно желанно и мучительно… «Творческие муки» - это способ адаптации, освобождения от гнетущего внутреннего напряжения, от душевного дискомфорта, которым наряду с художественными способностями природа одаривает художников… Состояния, сопровождающиеся тягой к творчеству, вплоть до высшего вдохновения, встречаются именно у тех людей, кому свойственна повышенная склонность к декомпенсациям – реакциям организма, возникающим в связи с биологической или социальной дезадаптацией и позволяющим ему обрести утраченную целостность и гармонию… вдохновение... экстремальное проявление реакции адаптации, сопровождающееся психофизиологическим кризисом, что сближает его с физической болезнью… неуравновешенность психики художников обусловлена тем, что они отличаются тонкой душевной организацией… и потому являются неустойчивыми системами, вынужденными использовать творчество как дополнительное условие стабильности и гармонии»(139). Приведенная цитата полностью подтверждает наши мысли.

Характерно, что сакральное состояние напоминает опьянение (в этой связи интересно сопоставить этимологию слов «мудрец» и «мед»). Само по себе пьянство – порок людей взрослых – суть одно из проявлений тяги к сакральному, попытка вырваться из сетей обыденности, ощутить душевный подъем, испытать обострение чувств и определенный катарсис – очищение от лжи повседневности, профанации бытия. Для шамана же алкоголь (или психоактивные вещества) – еще одно средство возбуждения своих сверхъестественных потенций. Не следует убеждать в том, что очень многие творческие люди злоупотребляли алкоголем или наркотиками, либо стимулировали себя иными формами дионисийства; биологи, проведя опыты на крысах, установили, что повышенной исследовательской активностью обладают потенциальные наркоманы (140). Личность «тонкая», хаотизированная, с одной стороны более впечатлительна и ищет новое, с другой – способна в этом поиске сакрального превратиться в наркомана, алкоголика. Не исключено, что наркотик действует на потенциального шамана более эффективно, впечатлительно, чем на профанную личность (о разной степени воздействия ЛСД на разных людей см.: 141). Э.Фромм полагал, что потребители психотропных таблеток – люди с большой потребностью в переживаниях (142).

Не исключено, что шаман, философ многое думает, поскольку он не может многое делать. Для некоторых психологов «мысль – это подавленное слово или подавленное действие»(143), а О.Вейнингер считал, что от гения до преступника – один шаг, и убил себя для того, чтобы не убивать других. Шаман в своих запредельных путешествиях ведет себя как волюнтарист, насильник и убийца, а Л.Толстой указывал на творчество писателя как возможность выплеснуть деструктивность собственной души. Ж.Маритен писал, что лишь в творчестве художник освобождается от вожделений Эго, часто довольно пагубных (144). Похоже, история служит иллюстрацией того, как шаман, пришедший в этот мир неузнанным, может превратиться из творца мифов в творца истории. Потенциальному шаману, тем более непризнанному, трудно дается интеграция в социум; он, постоянно выдавая из себя новое, застревает на фазе индивидуализации, в чем уподобляется подростку (о трех фазах развития личности см.: 145). Естественны отсюда неприятие мира, вечная маргинальность творца, его революционность или скрытое желание разрушить действительность. Деление многими традиционными культурами сакральных лиц на «черных» и «белых», служителей низа и верха - следствие различного проявления у отдельных шаманов деструктивных и конструктивных качеств, но и те, и другие использовались первобытным обществом для осуществления своих задач. Энергия зла также направлялась в созидательное русло.