— Нет, Куна, — холодно ответил Наилий, чувствуя, что еще одно возражение, и он потащит её на носилки сам, — так будет лучше для ребенка.

Глаза опустила, но кулаков не разжала. Сгорбилась, словно ждала удара и молчала. Генерал замер, чувствуя, как течет ядом по крови адреналин. Слишком много хапнул, пока ждал хорошую погоду. Не мог успокоиться и снова приходилось сражаться со своей женщиной. Время на полет таяло, в горах надо сесть до темноты, они и так летят на восток, уменьшая день. Все ждут, Куна молчит, а рядом страдает охранник.

Не привык мальчишка к капризам любовниц генерала. В училище из любви и заботы о женщине делали культ. Служба, боевые операции, полеты в космос — все ради благополучия семьи, оставшейся на Дарии. Ради женщин. Любимых, дочерей, матери, сестер. Куна беременна, расстроена, а генерал заставляет делать то, чего она не хочет. Зачем? Это же мелочь, ерунда, почему не уступить?

Не понимал мальчишка, жалел Куну, украдкой поглядывая на неё и не зная, чем помочь. С той детской добротой, когда сердце отзывается на чужую боль, как на свою собственную. Сострадательно, порывисто. Не то, что закованный в броню генерал, который умеет только приказывать. Старый, циничный, черствый.

А женщины все чувствуют и безошибочно тянутся к тем, кто на их стороне, будоража инстинкт защитника. Толкая на безрассудства. Мальчишка уже рот открыл и воздуха глотнул, чтобы заступиться за чужую женщину, но Публий оказался быстрее.

— Его Превосходство прав, дарисса. Военный катер — не гражданский транспортник, здесь нет удобных кресел и вежливых стюардесс. Восемь часов на жестком сидении даже мужчине тяжело выдержать. У вас поднимется тонус матки, появится угроза выкидыша. Этого хотите?

Умел военврач пугать так, чтобы Куна сделала как надо, но не ударилась в панику. И все равно генералу было неприятно, что сдалась не ему, а Публию. Виновато качнула головой и пошла к носилкам.

— Бойцы, помогите, — позвал Публий рядовых, сноровисто фиксируя пациентку ремнями. Не взял с собой санитаров и по привычке командовал всеми, кто подворачивался под руку. Нурий уже стоял у носилок, а мальчишка только очнулся, хлопая глазами. Беспокойство в них стало острее. С такой нежностью помогал крепить носилки в пазы на днище и закрывал Куну занавеской, что к адреналину генерала острой приправой добавилась ревность. Надо будет спросить у Рэма, как он набирает пополнение.

— Спасибо, бойцы, свободны, — улыбнулся военврач и сел рядом с носилками, — мы готовы, Ваше Превосходство.

— Прекрасно, — кивнул генерал, одновременно прощаясь с рядовыми, — взлетаем.

***

Светило плыло над океаном ровным золотым диском. Слишком маленькое для бескрайнего неба, но яркое и притягательное. Руки генерала тянулись к штурвалу, чтобы отключить автопилот и полететь прямо к нему. Оно манило пламенем и свободой. Чем выше от земли, тем меньше преград и ненужных мыслей. Так летают птицы, а у него вместо крыльев — катер.

Говорили, за всю жизнь — одна страсть и, может быть, свою он нашел слишком рано. Таким же беспокойным утром в горном интернате, когда впервые поднял катер в небо. Тот первый восторг ничем не перебить, даже издали не взглянуть. Казалось, небо заменит все, что искал мятежный мальчишка и ответит на все вопросы. Нет семьи? И не нужно. Она для тех, кто ходит по земле и смотрит только под ноги. Он другой. Генетически.

Штурвал на себя и носом вверх. Курсом строго на светило.

Он забрался на свою гору, дотянулся до звезд, рассыпав их свет искрами на генеральские погоны. И что теперь?

Небо молчало, все так же катая светило с востока на запад. А Наилий не мог разобраться, что нужно одной единственной женщине. И все чаще казалось, что кто угодно, только не он.

Публий докладывал состояние пациентки, прокравшись в кабину со спины и постучав пальцем по наушникам генерала. Наилий спускал одно «ухо» и кивал в ответ на: «Все хорошо». Куна легко переносила полет и большую часть дороги спала. Немного осталась, дотерпит.

Горы вырастали впереди черными зубами из синей глади океана. Светило уходило, согревая горизонт остатками света. На заброшенном аэродроме не будет посадочных огней, только прожектор с крыши военного внедорожника. Ни один пилот пятого сектора не сядет в таких условиях, а генерал мог. За семь циклов на патрульном катере хорошо узнал и полюбил эти горы. Они ждали его домой.

— Вышка Запад-2, это борт 5-13-18, - сказал Наилий в микрофон по привычке, не надеясь услышать ответ. Полет над девятым сектором согласовали заранее, и последний диспетчер проводил генерала до границы своей зоны полчаса назад. В пустой башне аэродрома разве что призраки сидели за пультом. Но волна радиоэфира неожиданно заскрипела помехами и знакомый голос капитана Рэма проскрежетал:

— Борт 5-13-18, это вышка Запад-2, вижу вас, посадку разрешаю.

Генерал усмехнулся. Ай, да Рэм. Оборудования связи на вышке не осталось, но раздобыть радиостанцию и выйти на нужную частоту капитан смог. Моральная поддержка тоже пригодится. Оставалось попросить несуществующих богов, чтобы помогли сесть.

Или шепотом поругаться на самого себя. Тоже помогало.

***

Океан в иллюминаторе воздушного катера Куна так и не увидела. Наилий решил доставить её на другой материк, как очень ценный груз — тщательно зафиксировав. Совершенно бессмысленно, но генерал никогда её не слушал. Обещал советоваться после ссоры из-за переезда и двух дней не выдержал. Носилки, ремни и нянька в погонах лейтенанта. Будто она — ребенок и не может о себе позаботиться. Куна надеялась на здравый смысл военного врача, но Публий неожиданно уперся сильнее Наилия. Нет, ей не нужна угроза выкидыша и спорить с врачом — себе дороже, поэтому пришлось подчиниться.

И отворачиваться потом, пряча пунцовое лицо от взволнованного Амадея. Простите, рядовой, иногда генералы обращаются со своими женщинами так, будто они — багаж. Куна себя живой в тот момент не чувствовала. О какой свободе и самостоятельности мечтала? Инкубатор для ребенка и только.

Лежа на носилках укачивало и Куна проваливалась в сон постоянно, убаюканная шумом медицинской аппаратуры. Публий себя не сдерживал: датчик сердцебиения матери, отдельный на ремне вокруг живота для Дариона, манжета тонометра на плече, лазерный термометр, выстреливающий сдвоенным лучом прямо в лоб, и целая станция обработки результатов. Все это шипело, попискивало и подмигивало индикаторами.

— Дарисса, — позвал лейтенант, тронув за плечо, — просыпайтесь, мы сели.

В кабине тускло горело дежурное освещение, иллюминатор будто вымазали черной краской, а в дверях кабины, облокотившись на косяк, стоял генерал.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально, — пробормотала Куна, кое-как спустив ноги с каталки. Тело словно ватой обложили и хорошенько распарили в летнюю жару. — Теперь мне можно пройтись?

Спросила ровно и без претензии, но Наилий снова нахмурился.

— В горах ночью не стоит. Потерпи, завтра нагуляешься.

Дернули же демоны за язык! Она восемь часов спала, а генерал сидел за штурвалом. Сказать бы спасибо и промолчать, но Наилий уже открыл дверь и выпрыгнул из кабины. Снаружи в пятне желтого света кто-то проскрежетал:

— Ваше Превосходство, с прибытием!

— Со мной лейтенант Назо и медицинское оборудование. Доставишь их в Нарт.

— Есть.

Публий помог спуститься, и Куна охнула, чуть не утонув в пушистом снегу. В Равэнне ночью никогда не было темно. Свет от уличных фонарей и окон домов накрывал город теплой прозрачной шапкой, а здесь за границами прожектора будто бездна начиналась. Черная, холодная, непроглядная. И звезды на небе в ней мерцали как заблудшие души.

Генерал переговаривался с лысым начальником охраны, Публий попрощался и ушел упаковывать оборудование, а знакомый по особняку рядовой открыл дверь внедорожника.

— Садитесь, дарисса.