Наверняка это жилище проклятого народа облюбовали черные шаманы, которых тоже забрали злые духи или даже сам Харги.

Между двумя блоками-глыбами была трещина или расщелина. Приглядевшись, Нольде понял, что это вход в подземелье, а грубые каменные ступени ведут куда-то вниз…

Несколько минут путники потратили на то, чтобы сделать факелы из ветвей рухнувших пихт и лиственниц. Даже бледный, перепуганный тунгус покорно поплелся со всеми, уловив непреклонную волю в брошенном на него взгляде барона. Лестница вела в туннель, выложенный грубым камнем, а тот аршинов через сто закончился в обширной низкой пещере.

Это, как стало ясно с первого же взгляда, была сокровищница капища.

Каменные полки были заставлены подношениями, истлевшими туесками и горшочками с иссохшей едой — видимо — жертвами для местных духов. Рядами лежала масса всевозможных вещей: гвозди, курительные трубки, костяные и медные фигурки, истлевшие шкурки соболя и белки. Грубая каменная плита в середине пещеры тоже была завалена дарами. Были тут медные и серебряные блюда с отчеканенными бородатыми царями, воинами, со львами, драконами и костяные чаши-чороны из клыков моржа и бивня мамонта, россыпи монет. Ржавые кольчуги — монгольские, китайские и русские, такие же ржавые мечи, гнилые луки и копья. Китайские краснолаковые шкатулки — потускневшие и заплесневелые. Несколько черных от времени серебряных рублей и серебряные же карманные часы. Тут же скалился череп в разъехавшемся дырявом маньчжурском шлеме с золоченым шишаком, видать, знатный был человек, раз его голову преподнесли здешним неведомым богам. А вот темная закопченная икона. Веками сюда в это черное зловещее место приносили дары — а уж каким богам здесь молились — может лучше и не знать…

— Чегой-то бедновато здесь, — изрек осмелевший Селифан. — И брать то нечего, почитай…

— Так у нас север, — пояснил Елисей. — Это по югу, в Саянах или в Даурии бугровщики, бывает, хороший хабар берут, а здесь ни городов не было, ни людей помногу. Хотя говорят… — он запнулся, как будто сказал лишнее.

И вот в этот момент среди потемневшего бесформенного хлама и истлевших мехов что-то ярко блеснуло в пламени смолья. А через несколько мгновений Нольде взял с алтаря небольшое, вершков пять, каменное зеркало в металлической оправе с извилистой вязью восточных письмен. И невольно вскрикнул.

Свет факелов, отражаясь в нем, вдруг породил завораживающую игру света — магическую, удивительную и необычайно притягательную. Отражения лучей, дробясь, вспыхнули радугой желтого, синего, зеленого и красновато-пурпурного оттенка. Сияние, казалось, вызывал не факел, а какой-то внутренний огонь. Думалось еще миг, и оно взорвется светом, затопив мрак пещеры… Миг прошел и чудесный отблеск угас…

Но за этот миг барон вдруг ощутил удар некоей силы, которая таилась здесь во мраке невесть сколько веков. Темный зеркальный круг показался дырой в Ад, в тот самый Нижний мир этих вымирающих грязных азиатов, клубящийся мраком и населенный адскими чудищами. И словно бы нечто, вырвавшееся из зеркала, скользнуло в его душу, оставшись там…

Сила не была ни злой, ни доброй, но могучей и темной. Барон ощутил внезапную тяжесть в груди, словно со стороны увидел свою руку, опускающую каменный круг в ягдташ на поясе.

Потом он долго вспоминал и обдумывал свое чувство.

А через месяц после возвращения в Кежму Нольде увидел странный сон. Первый из череды странных снов…

…Высоко в гору петляет каменистая тропа. Мощные корни деревьев и кривые ветви кустарников обвили древние потрескавшиеся камни. Но тропа ползет все выше и выше через уступы и расщелины. Оттуда сверху доносятся странные звуки. Глухой стук бубна и гортанное потустороннее пение, напоминающее какие-то вздохи древних чудовищ, воистину нечеловеческая музыка сгинувших эпох, рождающая в душах невыразимую тоску.

А вот и вершина. И там хозяин этого места — шаман в своем на вид нелепом пестром наряде. Шаман и похожий, и вместе с тем непохожий на виденных им шаманов. Может быть, именно так выглядели первые истинные шаманы, слабым следом знаний и умений которых могут похвастаться их нынешние жалкие потомки?

Он в странном изломанном танце кружит вокруг костра, поет и бьет в бубен. Музыка растёт и достигает вершины, сливаясь в один непрерывный, всё возрастающий гул: это целый ураган звуков, готовый вот-вот затопить сознание…

Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаман, быстрее и быстрее его танец. И в такт ему танцует пламя костра…

«Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаман, быстрее и быстрее его танец. И в такт ему танцует пламя костра…

И вот огонь расступается, образуя как бы врата, и какая-то неодолимая сила уже влечет меня сквозь них… Влечет меня к моему будущему…

Сон тот был за день до того, как Б-ский рассказал мне о том, что нашел на Колыме, и это стало лишним подтверждением…

Я выбрал свою судьбу, когда взял Черную Луну из древнего капища. В тот миг, когда я глядел на знаки арабской вязи на его оправе, еще не зная, что они говорят…»

Сглотнув ком в горле, Ростовцев отложил дневник.

Думал он сейчас не о странных снах и безумии, или как знать, прозрении мертвого уже как четвертые сутки барона. Он узнал зеркало, о котором говорилось в дневнике. И за один миг понял все. Точнее, понял, кто убийца…

Загадочное «ЧЛ» — Черная Луна…

Как просто.

Боже мой!

Он кого только не подозревал! Жадовского, Вацека и его соратников-боевиков, аферистов, международных жуликов, шпионов, и чуть ли не какого-нибудь новоявленного профессора Мориарти, охотившихся за золотом русского Севера. Даже Элизабет! А оказалось, что барона убили из-за какой-то древней безделушки!

— Не могла бы ты мне помочь? — как можно спокойнее спросил Ростовцев.

— Я… готова, конечно… — встрепенулась Елена. — А что надо делать?

— Мы вместе сейчас сходим к… одному человеку. Он пассажир, как и мы, — зачем-то уточнил Юрий. — Я хочу с ним кое о чем поговорить…

За прошедшие четверть часа он обдумал с десяток вариантов как ему разоблачить чертова француза. В сущности ему оставалось лишь пойти к Исмею или капитану с дневником барона и разъяснить дело с проклятым зеркалом. Но, в конечном счете, он и пришел к выводу, что закончить всю эту историю нужно ему самому, тем более не стоит давать лишних шансов убийцам. Все же, кривая усмешка тронула его губы, с преступниками он наверняка больше общался, чем англичане.

— Это касается твоих дел? — спросила между тем девушка.

— Дел… э-э-э… — замялся стряпчий.

— Ну, я же вижу, что тебя что-то сильно беспокоит, милый, — улыбнулась девушка. — Я ведь не слепая и не глупая… Я не хочу спрашивать, что и зачем ты ищешь. Но, милый, я сделаю, что смогу!

— Но это может опасно! — растерянно произнес Ростовцев, признаться огорошенный ее самоотверженной готовностью.

— Милый, — пролепетала она. — Где ты, там и я, что бы я без тебя делала? Я с горя готова была за борт!

Ее чистые глаза светились преданной любовью и наивной отвагой существа, не знающего, как может быть страшна жизнь.

И вдруг ощутил вину перед этой девушкой, которая по-детски влюбилась в спасителя, и которой он беззастенчиво воспользовался — и как наложницей и вот сейчас. Даже мелькнула мысль: может, все же идти одному?

Но он тут же ее отбросил. Двое — это больше одного ровно в два раза. Монпелье, конечно, может быть опасен. Но даже будь он отпетым головорезом или чемпионом мира по французской борьбе, уж полторы-две минуты Ростовцев его всяко удержит, а за это время Елена успеет выскочить из каюты и поднять тревогу.

Стряпчий одернул смокинг и машинально распахнул чемодан, как будто искал там оружие.

Вопреки тому, что он сказал накануне господину Лайтоллеру, Юрию в своей работе доводилось использовать не только мозги.