«Сволочь! Как ты смеешь?»

«Слушай, да мне плевать, кто ты и что думаешь! Бог ты там или засранец, сидящий в бункере и испытывающий на мне галлюциногенное снадобье, я вот что тебе скажу: не было во вселенной никакого романа о моем инквизиторе! И если он был придуман, то именно мной в прошлых жизнях, и я пришел, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву!»

— Ты, ты! Да я тебя… — я даже не заметил, когда, в какой именно момент, я начал кричать на ноутбук, размахивая кулаками.

Я вдруг вынырнул из кошмарного сна и увидел себя со стороны: сходящего с ума, бьющегося с химерами собственного разума, никого по настоящему не любящего.

Спятить на том свете — да, этим может похвастаться далеко не каждый писатель.

Ведь чтобы сойти с ума даже в реальности, нужно сначала на него взойти. А почти все наши деятели культуры — марионетки, обеспечивающие тылы себе и своим семьям — не более того. Они все выполняют разные социальные и политические заказы, и всем им платят вовсе не за какой-то талант, а за то, что они правильно просчитывают, что нужно в данный момент кесарю, и — выдают это за идеологию.

И ведь совсем недавно я глухо завидовал этим бездарям!

Все они пишут не сердцем и не умом, и даже не интуицией. Они просто трафаретчики, такие же, как основная масса педагогов, копирующих какого-нибудь Сухомлинского или ученых, цитирующих в своих работах других ровно столько, что для личного научного тезиса в монографии на двести страниц остается один единственный абзац. И за это они получают свои титулы, прибавку к жалованию, гонорары.

Они становятся почетными членами разных сообществ, но вот смерть уравнивает всех. И что остается на книжной полке обычных людей? Просто старые сказки, которые мать читала в детстве, или художественные книги, заставившие сделать важный жизненный шаг.

Академики и лауреаты так и остаются там, по другую сторону жизни, они варятся в своем котле, и нам, нормальным людям, они абсолютно не интересны. Они карабкаются по служебной лестнице, становятся профессорами — но разве они создают что-то затрагивающее сердце и душу?

Вся научная литература любого деятеля культуры, чем бы он фундаментально не занимался, оказывается на помойке.

А вот стишки школьницы почитывают. И романы тоже. Причем, не потому что это нужно по программе, а по велению сердца. Просто, чтобы отдохнуть.

Но сейчас я, как раз, похож на культурных людей, которые презирают жизнь, считают, что они утонченные, чувствительные и ранимые натуры. Их снобизм, на чем бы он ни основывался, создает из них эту особую когорту. И теперь я становлюсь одним из них?

Дался мне этот роман?

Все писатели за свое бумагомарание получают деньги, причем такие, что можно спокойно жить и нигде не работать.

А что получил я, кроме смутного удовольствия, граничащего со страхом? Где я оказался, ведомый проклятым даром, и что будет со мной потом, когда я вернусь?

А что если я — просто научный эксперимент?

Я пишу, потому что у меня к этому патологическая склонность. Но если мне можно внушать слова и образы, то в реальность вернется не просто великий автор одного романа, но живое оружие, управляемое прямо из этой пещеры.

Моими новыми мыслями потом можно убирать политических конкурентов, особенно, если имя мое станет известным, и оно прикроет меня от следователей прокуратуры.

Обвинение писателя в том, что он описал преступление, совершенное им самим — что может быть круче для пиара?

Мне нужно просто будет писать у всех на виду, а в это время убийства будут происходить так, как и были заложено в мою голову. И кто после этого сможет меня обвинить, если будет такое железно-бетонное «алиби»?

Из этого сделают шоу.

Например, пригласят на телевидение в реальном времени, где на глазах у всей страны я придумаю громкое заказное убийство, такое же скандальное, как гибель Листьева, — и оно произойдет именно в это время. Я буду на полной «прослушке» ФСБ, для чистоты, так сказать, эксперимента. И это перевернет представления обывателей о нашем безумном мире. Сенсация — это ключ к успеху!

Но вопрос в том, что так жить дальше я не хочу. Знать, что помогаю убивать, но при этом не марать ручек, зарабатывать на чужом горе — это, собственно, карьера политического деятеля, а не писателя, и мне она противна!

Но вряд ли меня отпустят просто так, и не станут диктовать условия. Более того, если мне даже удастся вырваться, приватизировав и свой роман, это ничего кардинально не изменит.

Ну, издам я эту книгу, ну, промучаюсь пару десятков лет, поседею от собственной бездарности, а потом сам, на задних лапках, приползу к пещере, вымаливать вдохновение.

Это место, где я, оставаясь самим собой, поднялся на такой литературный уровень, который мне и не снился, и оно действует на меня, точно наркотик.

Похоже, я уже не смогу жить дальше без приступов этого черного вдохновения, но не факт, что эту свою обретенную уникальную способность я вынесу вместе с собой в реальность.

Возможно, это временное помутнение рассудка, изменение формы самосознания, аномалия, существующая только здесь, и более нигде.

Пещера и ее каменный страж, так или иначе, позволят мне взлететь на самую вершину Олимпа, они сделают меня звездой, сияющей над возней кандидатов и докторов наук, они защитят меня от выпадов злобных критиков, которые сами не в состоянии родить ни строчки. Я смогу даже больше не учиться, если захочу. Все так, но потом придет расплата.

Пещера сломает меня, поставит на колени.

Для мира я буду гением, но никто не будет знать, что на самом деле я — узник, прикованный цепями славы, и никуда мне не вырваться, потому что только в волнах черного вдохновения я найду блаженство, и, наверное, свою смерть — тоже.

Вот именно поэтому мне вовсе не нужно возвращаться.

Но Лера…

Как же я останусь здесь один? И зачем?

И никто никогда не узнает, что со мной стряслось.

И роман об инквизиторе издаст другой, совсем бездарный мальчик, который будет во сто раз хуже меня, потому что вот его-то не будут мучить ни совесть, ни раздумья о влиянии книг на общественность. Это непременно будет циник, который никого и ничего, кроме себя, любить не может.

Неужели я откажусь от книги, чтобы отдать все, о чем мечтал, какому-то выскочке?

Я обхватил голову руками.

Боль ползла по мне, точно туман, она вышла откуда-то из затылка, вернее, эпицентр ее был между затылком и основанием шеи. Я даже не знаю, что там находится.

Боль быстро поглощала меня, растворяла в себе мысли и образы. И вскоре уже было все равно как ко мне пришло вдохновение, как оно повергло меня в прах. Меня просто раздавило и сплющило. И слова вдруг потеряли значение, став просто набором бессмысленных звуков, и мысли стекли с меня, точно мазутное пятно.

От меня не осталось ничего, кроме желания прекратить эту пытку. Боль стала всем во мне.

Я уже не хотел ни кричать, ни топать ногами, ни переписываться с Лерой.

Кажется, я загнал сам себя в тупик.

И где же выход?

Зазвонил телефон. От неожиданности я подпрыгнула, опрокинула ноутбук.

«Раскладушка» трезвонила в двух шагах от меня. Честно говоря, я уже и не помнила, как и когда именно я сняла телефон с шеи. Но сейчас важнее было другое.

Кто это?

Гера с того света пробился?

Хорошо, что я его почти уговорила дописать эту дрянь в соавторстве, потому что он утонул в романе, он растворяется в работе так, что скоро сам станет текстом.

И я догадываюсь, кто его выдернул из реальности. Собственно, это сама книга и есть, но не какой-то там мифический несуществующий «Некрономикон», а вполне реальный, создающийся прямо сейчас «Инквизитор».

Я ведь специально проверила. Не было в истории никакого Некрономикона! Его Лавкрафт придумал. Странно, что Герман этого не знает. Или делает вид, что не в курсе. Или он боится, что сомнение разрушит черное вдохновение, которого он так долго и упорно ждал в реальности.