Милл так и водил пальцем по артефакту, поочередно глядя на своих товарищей.

– Что ты намерен делать? – севшим голосом спросил Деммел. Милл посмотрел Сеглеру в глаза.

– Игрушкам богов не место в нашем мире. – Он перевел взгляд на друга и тихо добавил: – Прости меня, Дарби.

– Нет! – одновременно заорали Дарби и Деммел. Только было поздно. Карадьин чувствовал желания быстрее, чем это понимали люди. И исполнял их.

Артефакт заискрился особенно ярко, вспыхнул – и рассыпался в мелкую пыль.

– Нет! – упавшим голосом повторил Деммел.

Милл улыбнулся. Очень адресно – только Дарби. Улыбка получилась робкой и виноватой. Он стоял, опершись о стол обеими руками, словно лишился сил, лицо залила совсем уж фарфоровая бледность. Сделав все же несколько неуверенных шажков, он качнулся, начал падать, но сейчас Дарби успел – подскочил почти мгновенно, подхватил, вынес из-за стола и, словно тоже враз обессилев, опустился на пол, прижимая к себе эльфа. Он ничего не говорил. Вообще ничего.

Что тут говорить…

– Все у вас будет хорошо… – прошептал Милл. – Прости, Дарби. Иначе нельзя.

Дарби молча покивал.

– Какая ты красивая, Эриш…

Голубые глаза остекленели, когда жизнь ушла из них навсегда. Риттер выругался так, что позавидовал бы и Гратт, и медленно произнес:

– Что-то давая, карадьин неизменно что-то забирает? И чем сильнее желание, тем больше он берет?

Никто ему не ответил. Деммел потрясенно смотрел на горку коричневой пыли, в которую превратились его благие намерения. Гратт хлопал глазами, но и до него постепенно доходило.

– Он прав, – сказал все-таки Сеглер. – Нашим игрушкам не место в вашем мире.

Вот теперь все таращились на него. Все, кроме Дарби. Плевать ему было на людей, богов и мир, в котором нет Милла. Он смотрел в никуда, прижимая к груди хрупкого эльфа с кошачьими ушами. Никакой артефакт не в силах выполнить его основное желание, и Дарби никогда не смирится, не сумеет и не захочет его забыть.

Выглядел растерянным всегда вальяжный и в то же время собранный Риттер. Гиллен никогда его не достанет. Коллеги и соученики будут проходить мимо и не увидят. Будут искать и не найдут.

Гратт наконец перестал хлопать глазами. Хороший у него будет бордель, да и все, чем он займется. Удача будет ему неизменно сопутствовать.

Красивая женщина со светло-каштановой косой и гладкой нежной кожей, казалось, еще ничего не понимала, но уже все чувствовала, и в ее фиалковых глазах копились слезы. Плакала ли она когда-нибудь вообще?

Деммел просто ошалел, что больше подошло бы Тимашу, чем великому магу. А вот не надо быть атеистом.

– Ты не позволил бы мне…

– Нет, – уронил Сеглер. – Но малыш меня опередил. И куда меньшей кровью.

– А ты… а ты можешь его вернуть? – со слепой надеждой спросила Эриш. – Раз ты…

– Не могу.

– А почему… – Риттер справился с волнением в голосе и уже ровно поинтересовался: – Зачем вообще все это? Зачем тебе мы? Зачем три года мы таскались по миру, подбирая обломки вашей игрушки? Неужели ты не мог…

– Не мог, – прервал его Сеглер. – Это – оболочка.

– Твои возможности ограничены?

– Отчего же… Не ограничены. Но катастрофичны. Вместе с карадьином исчезла бы пара близлежащих кварталов. Любое мое действие вызвало бы подобный эффект. Милл не только остановил очередную катастрофу, он спас вас всех. Стоит уважать его решение.

– Он знал?

– Разве что предполагал.

У него было действительно хорошее воображение. И ведь размышлять начал наверняка, когда понял, что маг не из последних пытается собрать карадьин. И решение принял тоже давно. Если рассуждать формально, ему и терять-то нечего было, и решение далось ему трудно – конечно, трудно – только потому, что он оставлял Дарби раньше срока. И не только Сеглер ничего не заподозрил, но и Дарби, потому что выглядел он спокойным.

Он и сейчас выглядел спокойным. Со стороны казалось, что они смотрят в одну сторону. Куда-то в прошлое. Потому что будущего у них нет.