«Где это я? Что со мной?» — ворохнулось было в сознании и тут же отлетело прочь. Наплыл сон, подмял, притиснул, отгородил от всего живого. Рассудок противился сну, вырывался, бился, устремляясь к тому неразгоревшемуся свету, к тем глухим, неразличимым голосам — к жизни. И как ни крепки, ни тяжелы были путы граничащего с беспамятством сна, рассудок все-таки их разорвал, и Бурлак снова проснулся и опять увидел серый свет, из которого выплывали непонятные, неоднородные голоса. Там, откуда шел свет и звуки, была жизнь. Бурлак тянулся к ней изо всех сил и наконец прорвался к желаемому и тут же совсем рядом увидел светловолосую зеленоглазую женщину в белом халате, а подле нее Юрника. Тот стоял боком к Бурлаку и что-то говорил другому мужчине. Бурлак его не разглядел, не слышал слов Юрника, хотя и отчетливо видел шевелящийся рот.

«Где я?» — хотел спросить Бурлак. Но губы ему не повиновались, и он не смог выговорить ни слова. «Онемел я, что ли? Или это сон? Сейчас пошевелюсь и проснусь…»

Шевельнулся и в самом деле вынырнул к свету, теперь уж не серому, а яркому, слепящему. Зажмурясь, кашлянул слабо и протяжно, вроде бы простонал, и сразу все повернулись, придвинулись к нему. Бурлак встретился глазами с Юрником, выговорил еле внятно:

— Что происходит? Где я?

— Вам нельзя разговаривать. Молчите, пожалуйста, — умоляюще зашептала женщина в белом халате, испуганно округлив большие и очень яркие зеленые глаза.

— Оставьте, — уже ясно и твердо сказал Бурлак. — Помогите лучше мне подняться.

Две пары дюжих рук подхватили Бурлака, легко приподняли и посадили. Юрник подсунул ему под спину подушку, большую и мягкую. Обессиленно привалясь к ней, Бурлак еле удержал себя в таком положении: опять накатила сонливость. Он силился сказать что-то, но не смог выговорить ни слова. В висках цепами молотила кровь, туманилось сознание, а перед слипающимися глазами горели костры. Много очень ярких костров. Совсем рядом Они не жгли, даже не грели, но слепили.

И снова живые силы взяли верх. Распалась пелена сонливости. И сразу погасли костры, а перед взглядом Бурлака вновь появились те же лица. Перехватив стерегущий взгляд Юрника, Бурлак повторил вопрос:

— Где я?

— На пятьдесят четвертом. В поселке подводников, — торопливо, но четко ответил Юрник.

— Что случилось?

— Прорыв трубы. Самозагорание. Вы поехали на аварию и метель…

— А-а!

Перед глазами встал накрытый бураном зимник, дикая пляска метели, нелепое барахтанье в колышущихся, ползущих, дымящихся сугробах.

— Где Рюрик?

— Погиб в машине, — скорбно и тихо ответил Юрник.

— Замерз?

— Уснул… угорел.

Эта чудовищная весть почему-то не зацепила, не тронула Бурлака. Поймав себя на этом, он вознегодовал, попытался приковать свое внимание к трагическому событию: «Рюрик погиб. Из-за меня погиб…» Но и это не взбудоражило, не взволновало. «Ну, скажи же хоть что-нибудь. Ты жив, а он погиб. Посочувствуй хоть…» Он напрягся и заставил себя выговорить:

— Не захотел со мной… Думал, отсидится… Я предупреждал: газом пахнет… Бедный Рюрик…

И выдохся. На отчаяние или скорбь его уже не хватило. Но чуть спустя он возобновил расспросы:

— Давно я здесь?

— Несколько часов.

— Цел?

— Как молодой строевой конь! — вдруг раздался насмешливый и громкий голос Феликса Макаровича.

— Феликс! Откуда ты? — обрадовался Бурлак, чувствуя, как приободрил его голос друга.

— Куда друг, туда и я. Давай пей спирт и спи, — проговорил Феликс Макарович.

— Ничего не пойму, — бормотнул Бурлак. — Откуда ты?

Юрник нагнулся к Бурлаку и скороговоркой:

— Он вместе с нами на вездеходе. Все уже выбились, думали все, не найдем, а он никому покою. «Чую, где-то здесь», — говорит. И ведь нашарил. Из-под сугроба вынул. Непостижимо. Прямо звериное чутье.

— Спасибо… друг… — растроганно проговорил Бурлак, чувствуя слезы на глазах.

Еле приподнял слабую руку и тут же ощутил в ней горячую мягкую ладонь Феликса Макаровича.

Женщина поднесла Бурлаку стакан со спиртом.

— Выпейте, пожалуйста.

— Как авария? — спросил Бурлак, растопыренной пятерней отгораживаясь от поднесенного стакана.

— Газопровод перекрыли. Пламя сбили. Пока метет, не пробраться, — доложил Юрник. — Пейте, пейте. Вам надо уснуть.

Морщась, насилуя себя, он еле выпил тошнотворную жидкость. Хотел сказать что-нибудь веселое, шутливое, но пока раздумывал, провалился в липкую, знойную, беспамятную духоту…

— Сон для него теперь лучшее лекарство, — сказал Феликс Макарович, накрывая спящего Бурлака шубой. — Так, товарищ доктор? — И обласкал, ощупал взглядом смущенную юную докторшу. — Неплохо бы и нам сообразить чего-нибудь для сугреву души и бренного тела…

Феликс Макарович первым протрубил тревогу, всех взбаламутил и всполошил. Ему зачем-то срочно понадобился Бурлак, и, не найдя его ни в кабинете, ни дома, Феликс Макарович позвонил Юрнику и от него узнал, что пару часов назад Бурлак умчался на сто четвертый. «Добрался?» — спросил он Юрника. «Да по времени-то должен бы…» — смущенно проговорил Юрник, понимая свою оплошность. «Ты что, первый день на Севере? — сразу напустился на Юрника Феликс Макарович. — Зимник наверняка к черту. Если их накрыло — конец. Выходи на связь со сто четвертым, готовь машины».

Целый час бился Юрник, поднял на ноги всех связистов Гудыма, но все-таки добрался до сто четвертого. Узнав, что Бурлака там нет, они вместе с Феликсом Макаровичем создали специальный спасательный отряд и ринулись по следам исчезнувших. Не будь у них «Катерпиллера» и могучего вездехода ГТТ, не пробиться бы сквозь буран по заметенному зимнику, не спасти Бурлака. В рубашке родился Максим Бурлак, в рубашке. Как угадал Феликс Макарович под сугробом, в сумасшедшей дикой метели, и почему Бурлак не замерз, не заболел даже, — неведомо. Видно, впрямь: кому жить — тому жить…

Припоминая позже бредовые видения ледяного беспамятства, Бурлак больше всего поражался присутствию в них бронзового дога. Давно вроде бы позабыл о нем, а он вдруг откуда-то свалился и потянул за собой, вырывая из вечного мрака небытия. Почему решил, что бронзовый дог явится спасти, а не погубить, — не знал, но даже мысли противной не допускал. И когда пережитое отболело и отвалилось, и Рюрика похоронили, и аварию ликвидировали, бронзовый дог все еще был где-то рядом, не беспокоил, не тревожил, не нагонял воспоминаний, но и не покидал. Что ему было нужно? Зачем снялся с литого пьедестала и примчался в студеный край?..

После этого проклятого бурана что-то сдвинулось, слетело, сорвалось, треснуло в психическом механизме Бурлака. Что?.. Почему?.. Как?..

Дотошно и упорно копался Бурлак в собственной сути, анализировал свои поступки, слова и мысли. Иногда ему удавалось как бы отслоить, оторвать разум от тела, и он со стороны придирчивым, прокурорским взглядом вглядывался в себя, в свои отношения с Ольгой, с друзьями, с миром. Ничего тревожного, ничего неприятного не виделось вокруг до тех пор, пока не соскальзывал взгляд на прожитое, где были Марфа и Лена. Нет, он не раскаивался, не казнился, не винил себя, и тем не менее даже мимолетное воспоминание о недавнем прошлом колебало, искажало настоящее, порождая противное чувство неловкости, неуверенности и стыда. Он давил это чувство и, оттого что был бессилен справиться с ним, негодовал и злился на всех. Иногда вспышки раздражения сменялись приступами щемящей тоски по чему-то очень дорогому, утраченному невозвратной глупа Только усилием воли, порой с большим трудом, он подавлял хандру. «Все нормально. Никаких «но». Никаких сомнений…»

Но стоило чуть расслабиться, и сомнение пускало росток и проворно лезло вверх — неясное, но неудержимое. Одно за другим, они перли, как осот на пашне после первого дождя. Бурлак пропалывал их, слепо, не глядя, вырывая целыми охапками. Короткое время отдыхал, отходил, и снова чуял колкую, жгучую поросль в душе, и снова спешил очиститься от проклятой.