— Вот как!

— С некоторых пор нас объединяет чувство стыда, — говорит Нарве. — Мы равнодушны к окружающей среде, а она закабалила нас всех. Стыд и постоянное чувство вины — вот и все наши достижения…

— Похоже, что так.

Хорошее настроение постепенно покидает меня. Солнце уже в зените, но небо кажется темным. Ни облаков, ни ветра, только эта длинная черная асфальтированная дорога, петляющая между уродливыми домами и похожими на заводы амбарами, где скот и птицу содержат взаперти, чтобы они не потеряли в весе или произвели как можно больше яиц. Что скрывает эта тишина — тупость и лень хозяев? Какие они? Кто эти люди, и кто эти животные?

Где мужики, которые косят сено, где женщины, которые развешивают его для просушки, где молодежь, веселая и беспечная? Куда подевались быки с пастбищ, куры с насестов, почему не кукарекают петухи и не блеют козы?

Куда они все делись — овцы и поросята, лошади и собаки, где вообще хутора — неотъемлемая часть норвежского пейзажа?

Этот пейзаж, сдержанный и спокойный, почти загнан на вершины холмов. Усадьба за усадьбой, многие из них заброшены и заросли кустарниками и деревцами, осотом и сорняками. Разрушающиеся дома и пустые амбары, удручающий вид, мы — свидетели исчезновения из жизни чего-то очень важного. Да, можно смело сказать, что западно-норвежское сельское хозяйство на наших глазах кануло в лету.

Меня донимает ностальгия. А какое еще чувство могут вызвать разрушенные фабрики и диктат общества потребления? Это пафосное слово «ностальгия» часто используется в романах и книгах, в газетных статьях и интервью. «Ностальгия» — вот диагноз всех этих глобальных изменений в новейшей истории страны, тотального уничтожения норвежского сельского хозяйства.

Разрушению сельского хозяйства сопутствует полное истребление типичного норвежского пейзажа. Норвежскому пейзажу грозит опасность с двух сторон: на него надвигаются и природа, и цивилизация. Сорняки и застройки оттесняют его. Архитектура окраин копирует архитектуру больших городов. Стоит приехать в любой городок, и ты увидишь стандартный набор — автозаправочную станцию, торговый центр. Дома-особняки американского типа, параболические антенны. Как строить дома — подсказывает телевидение. Большие гаражи, сады, террасы и гриль. Североамериканская семья в саду жарит шашлыки, все одеты как скандинавы. Из Америки в Норвегию сейчас приезжает больше иммигрантов, чем норвежских иммигрантов перемещается в Америку. Американцы берут нас штурмом: они скачут верхом и водят автомобили, они плавают и летают, они врываются в норвежские дома, в норвежские квартиры из телевизоров — и попадают прямо в норвежские будни.

Первое, что мы встречаем по дороге в Гротлер, — это торговый центр. Почта, супермаркет, большая парковка. Мы покупаем несколько упаковок пива и блок сигарет, садимся за стол неподалеку от парковки. Мы устали, нас мучит жажда, мы молчим. Солнце палит, и я чувствую запах соли и моря. Яркий свет и крики чаек.

Вдруг мимо нас проходят две девицы, мы сидим на берегу. Лето. Мы счастливые бездельники: у нас нет никаких планов, никаких дел. Мы так и будем валяться на берегу.

Мы проходим последние километры до Гротлерсандена. Дома становятся все меньше и все старее, их построили давным-давно. Они устояли против непогоды и ветра, эти пристройки и надстройки, против приезжих и туристов. Незатейливые и устойчивые здания словно намертво прикручены к земле невидимыми болтами, они приобрели цвета побережья — песочно-желтый, белый, светло-голубой. Зеленая дверь. Окно с красными гардинами. Цвет мокрого камня, или цвет пятна на клюве у чайки, или морских водорослей, когда их колышет течение. Дома стоят в ряд, фасадами к морю, а на другой стороне узкой дороги под горной грядой, которая вытянута как язык, расположены старые сараи, облупившиеся, почти без краски и смолы, серые как камни, полинявшие и поблекшие.

Берег Гротлерсандена зажат между домами и деревьями, а дорога петляет мимо скалистых склонов. Вытянутая белая излучина или чаша вбирает в себя море. Вода находится в вечном движении, никаких передышек, разве что пару часов посреди ночи, когда море словно сковано льдом лунного света, и еще днем, когда солнце в зените, море отдыхает. Ветра не слышно. Высокая трава на кромке между хуторами и песком не шумит. Мы идем вдоль берега, к скалистым горам, которые завершают этот береговой пейзаж, здесь впадина и два камня, которые выглядят как идеальное место для привала на последнем участке длинной набережной.

Это и есть место нашего отдыха. Мы скидываем с себя рюкзаки, а заодно и одежду, бежим к берегу и бросаемся в воду. Море холодное и жесткое, как пленка. Мы ныряем и опускаемся на самое дно, поближе к песку, к глубине и возвращаемся на берег, наконец-то мы согрелись. Солнце и морская соль согревают нас, мы плаваем. Мы плывем к крошечному островку, ползаем по земле, лежим на скалистом склоне и смотрим на берег.

Первозданная красота.

А за берегом — горы, трава. Усадьбы карабкаются вверх, к вершинам. Дома выстроились в ряд, кругом сады и деревья, узкая дорога устремляется к берегу и утопает в песке, тишина и сон поглощают все вокруг, как газовое облако, и даже туристов на пляже, которые отдыхают у берега. Пляж как пляж — полотенца и покрывала, корзинки и пластиковые пакеты, матрасы и зонты, бледные тела, разморенные сном и теплом. Вдоль кромки воды бежит собака. Взлетают птицы, мать зовет ребенка, а он упал и плачет, тишина потревожена. Какой-то мужчина прыгает в воду, кто-то заводит автомобиль, и шум мотора будит всех вокруг, набережная пробуждается, снова возвращается к своей обычной жизни и привычной суете, люди играют в мяч и бегают, загорают и плавают.

Самое теплое время дня позади.

Погода меняется. Легкий бриз колышет рябь на воде, вздымая мелкие волны, солнце скрылось под облаком, мы плывем к берегу и растягиваемся на песке. Какой чудесный день. Солнце нежит нас, мы засыпаем, мы ничего и никому не должны, мы ничего не хотим, мы просто мечтаем. О чем же мы мечтаем?

Я мечтаю о новых путешествиях, о новой жизни, о вечном движении, о том, чтобы ходить пешком из города в город. Разве это возможно? Конечно, возможно. И долго так будет продолжаться? Не знаю. Возможно, осенью мы направимся в южные края, чтобы скоротать зиму в Северной Африке, а потом снова к теплу. Так мы и будем всегда устремляться в теплые края.

Сколько длится пешее путешествие? Вернее, сколько времени можно выдержать в пути? Не знаю. Я еще не пытался преодолеть свои собственные границы, я всегда путешествовал целенаправленно и укладывался в определенные временные рамки. Я отправлялся в походы, короткие или долгие, но никогда не дольше и не дальше, чем заранее планировал. На два месяца, на три месяца, а потом я возвращался домой, поездом или автобусом, самолетом или паромом. Но именно в данный момент моей жизни у меня как раз нет дома. Вернее, мне есть где жить, я живу один, в комнате с матрасом на полу, письменным столом, стулом, и это все. Это как вокзал, как комната ожидания. Я жду перемен, нет, я жду радикальных реформ, я надеюсь на новую жизнь. Возможно, сегодня она и начнется. Возможно, у меня появятся новые шансы, как только я встану, стряхну с себя песок и сон, оденусь и натяну на спину рюкзак. И отправлюсь в путь.

Мне всегда нравилось ходить пешком. Как-то раз весной я вышел прогуляться. По дороге из города я увидел автомобиль, припаркованный под деревом, — желтый «мерседес» с красными сиденьями. На куске картона, прикрепленного к боковому стеклу, написано «Продается», и номер телефона. Я тут же позвонил и купил эту машину — лучшую машину в моей жизни.

Через день я на этом самом «мерседесе» поехал через горы в Осло и переночевал в пансионате. А потом отправился в Копенгаген, здесь мне негде было ночевать, только на заднем сиденье в машине. Из Копенгагена я устремился дальше, в Германию, Голландию и Бельгию, а затем пересек французскую границу. Здесь я остановился и припарковал машину в Шарлевилль-Мезьере. Из Шарлевилля я пошел пешком — сначала вдоль реки Маас, потом вдоль Арденнского канала к Ла Шесне, берегом Уазы к Вуазье, через леса и поля по пыльным тропинкам, к Реймсу и Парижу.