Уютная комната. Светлая и чистая, из соседней комнаты доносятся голоса. Сразу представляешь себе мужчину и женщину. Я открываю дверь, из соседнего номера выходит пожилой тучный мужчина в костюме, а за ним идет юноша, в рабочем комбинезоне и дешевой сорочке. Они любовники. Я слышал их дыхание, их голоса — высокий и низкий. Их общение — как музыкальная пьеса. Они стонали от удовольствия, от вожделения. Ох, как хорошо, как хорошо, еще, еще, мне нравится. Юноша и пожилой господин вежливо приветствуют меня, когда я высовываю голову в коридор, они словно надевают на себя новую личину, они снова в будничной одежде.

Бизнесмен и работяга вместе спускаются по лестнице и выходят на улицу, останавливаются и пожимают друг другу руки, расходятся — каждый в свою сторону.

А мне куда идти? Я уйду из города, я покину Париж, пойду к автомобилю, припаркованному в Шарлевилль-Мезьере. Я складываю письменные принадлежности на дно рюкзака, пью кофе в маленьком зале, где к завтраку накрыт шведский стол, расплачиваюсь за номер и отправляюсь по направлению к дороге, которую я называю дорогой Рембо, по аналогии со сборником Марка Шолоденко[63] «Искушения вокруг Рембо».

Артюр Рембо родился в Шарлевилль-Мезьере, вырос там и жил с матерью, братьями и сестрами, а в пятнадцатилетием возрасте покинул отчий, вернее, материнский дом. Целью его первого побега, одного из многих, был Париж. Как правило, он шел пешком, туда и обратно, по следам ветра, в шляпе и с трубкой, в потертом кургузом фраке — длинноволосый, длинноногий, богема и дикарь, бунтовщик, поэт и визионер.

«Я говорю, надо стать ясновидцем, сделать себя ясновидцем. Поэт превращает себя в ясновидца длительным, безмерным и обдуманным приведением в расстройство всех чувств. Он идет на любые формы любви, страдания, безумия. Он ищет сам себя. Он изнуряет себя всеми ядами, но всасывает их квинтэссенцию, — писал Рембо в одном из своих писем, которые свидетельствуют о том, что уже в пятнадцать лет он был настоящим поэтом. — Я испачкался во всевозможной грязи. Зачем? Я хочу быть поэтом — и насилую себя ради того, чтобы превратиться в ясновидца… Цель одна — достичь неведомого путем расстройства всех своих чувств. Ты, возможно, этого не поймешь, и я не знаю, как тебе это объяснить. Страдания ненормальны, нужно быть сильным, нужно родиться поэтом, и я обнаружил, что я поэт. Это не моя вина. Неправильно говорить: я думаю. Нужно говорить: мне думается.

Я есть некто другой».

А еще раньше, 2 ноября 1870 года, он писал учителю и другу Жоржу Изамбару[64]: «Я погибаю, я разлагаюсь в мире пошлости, скверности, серости. Чего вы от меня хотите, я упорствую в своем обожании полной свободы… Я должен был уехать снова, сегодня же, я мог сделать это. Я продал бы часы, и да здравствует полная свобода! Но я не уехал! Я не уехал! И вот я остался! Я остался! Шляпа, фрак, руки в карманы, и в путь! Прочь!»

Немногие из поэтов прошагали пешком столько, сколько Артюр Рембо. Он был поэтом-бродягой, в 37 лет он заболел — страшный недуг сразил его в правое колено, ему ампутировали ногу. Он путешествовал с пятнадцати лет, обошел всю Францию, Бельгию, Англию, Италию, Африку. Причем говорят, что он очень любил пешие походы. Рембо превратил свои пешие странствия в дорогу жизни, он был не только провидцем, поэтом и авантюристом, первооткрывателем, торговцем оружием и фотографом, картографом и реформатором французского языка, он был также путешественником и скитальцем:

Стихотворение «Отъезд» включено в сборник «Озарения» — оно последнее из тех, которые Рембо удалось дописать. В двадцатилетнем возрасте он попрощался с поэзией. В девятнадцать лет он закончил сборник «Пора в аду» — книгу, которая принесла ему славу одного из величайших поэтов Франции. Большую часть стихов он написал в Роше, в родном материнском имении, в маленькой деревушке к северу от Вуазье и к югу от Шарлевилля.

Я дошел до Роше пешком за четыре дня, я прошел через Шампань и через Реймс.

В деревушку я пришел поздно вечером, в поисках дома Рембо, и нашел его на перекрестке — двухэтажный каменный дом с зелеными ставнями на окнах был заперт. По второму этажу этого дома когда-то ходил Рембо. Шагая взад и вперед по коврам, топая и выстукивая ритмы своих стихотворений, он стенал и плакал. Это пугало его мать, и она не спала по ночам. Но когда стихи были дописаны, она заплатила за издание. Она читала его стихи и не могла ничего разобрать, она спросила сына, как все это понимать. Он ответил: «Буквально».

«Калеки и старики настолько чтимы, что их остается только сварить».

К кому это обращено? К матери? Неужели она восприняла эту фразу буквально? Я стою перед домиком в Роше и представляю себе сцены, которые разыгрывались между матерью и сыном. Я стою в саду перед дверью с мемориальной табличкой, которая гласит, что в этом доме Артюр Рембо написал книгу «Пора в аду».

Тут меня осенило, что наконец-то я нашел место, которое стало точкой отсчета и для моей писательской судьбы. Дом, в котором юный поэт жил вместе со своей матерью. Юноша мечтал учинить бунт, хотел уехать прочь, стремился к неограниченной свободе. Юноша, который хотел писать. Который хотел жить вольной поэтической жизнью. Который хотел путешествовать и видеть. По направлению к Рембо.

Я и сам шел таким путем, не так стремительно, не так целеустремленно и бескомпромиссно, но я двигался в том же направлении.

Я стою перед домом в Роше, ведь и я могу называть себя писателем. Начинает темнеть. Мне бы надо поискать себе ночлег. Я продолжаю идти по дороге, во тьме, неужели мне страшно?

Нет, я не боюсь, я уже привык к темноте и ночевкам под открытым небом. Бродить в темноте — не то что бродить при свете, не потому, что света нет, а потому, что все вокруг обретает очертания: высокие деревья и листва, дрожащая от ветра, большой камень с трещинами и отверстиями, поляна в лесу. Звуки и природа — в темноте все видно и слышно лучше, чем при свете. Прогалина и родник, я услышал его раньше, чем увидел.

Я приближаюсь к нему, интервалы между звуками увеличиваются, становится тише, нет, спокойнее. Просто покой и тишина, родник, я уже слышу его, узнаю его, я приближаюсь к какому-то уникальному месту.

Так и есть, место действительно уникальное. Теперь я вижу поляну, а за бассейном с водой находится часовня. Родник. Вода в каменном бассейне стоит неподвижно, он имеет форму креста или скрещенных рук. Я наклоняюсь и пью воду. Она уже не тихая, она бьет из-под земли и скрывается под землей в узкой артерии. Я не могу видеть движения воды, но слышу, как она течет под землей, я даже слышу чей-то смех.

Никогда прежде, ни в одном месте я не ощущал такого покоя.

Здесь я переночую. Я нахожу подходящее дерево, расстилаю куртку и ложусь головой к дереву. Отсюда я могу видеть часовню и бассейн. Я устал и хочу спать, но я так и не засыпаю. Тишина и полный покой, именно это и мешает мне уснуть. Покой и полная тишина прогоняют сон, будят меня, и я бодрствую. Мне уже ясно, что я не засну. Я встаю, закуриваю сигарету, и вот я вижу летучих мышей, они сбились в стаю над деревом и прыгают вниз, туда, где я сижу. Любопытство? Они повторяют движения, по кругу, сбиваются в стаю и бросаются именно туда, где я сижу. И так снова и снова, каждый раз ближе и ближе, как мне кажется.

Словно они хотят понять, кто я и почему я здесь? Что ж, они все выяснили и улетели прочь. А я жду, но чего? Меня изучили, и что дальше? О чем-то они предупреждали меня, но о чем именно? Я устремляю взгляд к роднику и всматриваюсь в лес. Заяц? Лиса? Кто-то приближается ко мне? Нет, тишина и покой. По-моему, никогда еще я не был так встревожен. В сумке у меня есть бутылка водки, она как раз для бессонных ночей, теперь она пригодится. Я делаю несколько глотков из бутылки, закуриваю сигарету, но ничего не происходит. Так почему же я не могу спать? Почему я бодрствую? Прошло несколько часов (можно ли здесь говорить о времени?), ночь миновала, а я все сижу под деревом в напряженном ожидании. Но ничего не происходит.