Сейчас четверть седьмого, я опоздал на пятнадцать минут. Это означает, что Нарве Скор выпил свою первую кружку пива один. Я пересекаю площадь и толкаю дверь в кафе. Здесь много посетителей, просторный зал, с деревянными столами и старыми светильниками на потолке, почти паб, только здесь подают обеды. Кельнеры одеты в черные костюмы, старая толстая дама восседает за кассой в центре зала как на троне.

Я вижу его за одним из столов, он читает и что-то пишет. На столе кружка пива и пачка сигарет, он в голубом пиджаке и белой сорочке. Он загорел и хорошо выглядит. На нем джинсовые брюки и коричневые кожаные сапоги. Между прочим, он в пути уже больше трех месяцев — он пешком обошел чуть ли не всю Северную Европу, вдоль и поперек, города и горы. А теперь ему нужно принять решение — вернуться домой или отправиться дальше на юг? Сидя в номере отеля в Вене, он написал мне письмо. Может, я хотел бы встретиться с ним в Афинах? А потом отправиться в пеший поход — от Дельф на север к горам и монастырю в Метеорах, а затем на юг, к Анталии, по так называемой ликийской дороге, которая тянется вдоль южного побережья Турции. Его письмо повергло меня в тревогу, я стал раздражительным и нервозным. Типичные симптомы дорожной лихорадки.

Я в обычной одежде, предназначенной для путешествий: на мне синий шерстяной костюм с серебряными полосками, так называемый цыганский костюм, черная сорочка, я обут в легкие горные ботинки, итальянские, украшенные золотом, водонепроницаемые ботинки самого лучшего качества, у меня оранжевый рюкзак, объемом в шестьдесят литров, очень удобный.

И вот я уже здесь, в Афинах, в питейном заведении, что очень кстати — меня донимают голод и жажда. К тому же за одним из столиков сидит Нарве Скор, он ждет меня. Нам с ним есть о чем поговорить. Для нас нет лучшего времяпрепровождения — посидеть в кафе, поболтать и выпить, покурить и поспорить. Афины — один из любимых городов Нарве, правда, я не понимаю, почему. Мое первое впечатление от Афин — хаотичный и беспорядочный город, забитый пробками. Но Нарве хочет показать мне город, или, если можно так сказать, свою версию города. Каждый город можно представить по-разному. В каждом городе ты ищешь и находишь свои любимые места. Будь то кафе на открытом воздухе в маленьком парке, улица с букинистическим магазином или перекресток, где продают орехи и водку.

С террасы на высоте Акрополя открывается вид на весь город. Каменное здание в два этажа — мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице и оказываемся на балконе. Здесь как раз стоит один столик и два стула. Мы заказываем мясные котлеты и рецину[65], сыр и полбутылки узо[66]. Перед нами раскинулись Афины, как опрокинутое звездное небо, дома, улицы и машины отражают свет и вспыхивают как метеориты. Мне хочется послушать какую-нибудь музыку.

В ресторане есть музыкальный автомат, можно бросить монетки и послушать старые пластинки с записями песен Кокни Ребел «Заставь меня улыбнуться!», Аннет Пикок «Как прекрасны небеса», квартета «1 °CС» «Ради любви». Я заказываю песню «Покойся с миром» группы «Мотт зэ Хопл».

Музыка и голоса, лица и дым сигарет. Мы молоды, словно время застыло, словно мы по-прежнему двое юнцов, словно мы впервые находимся в кафе, где можно поесть и развлечься, и нас восхищает все увиденное и услышанное. Путешествие не старит нас, а напротив, омолаживает. Путешествие сбивает нас с толку, годы и время выходят из равновесия, мы воображаем, что на все смотрим новыми глазами, глазами юности. Путешествие будоражит воспоминания, которые мы хотели бы оставить в прошлом. Мы уже не помним свой возраст и свои ошибки, мы забываем все пережитые разочарования.

Путешествуя, мы верим, что возвращаемся ко временам юности. Но на самом деле это иллюзия. Мы просто грезим, путешествие требует от нас, чтобы мы были молоды. Путешествие рассчитано на то, чтобы увидеть мир распахнутыми глазами, глазами юности. Мы постигаем новое, мы любопытны и охочи до ощущений, мы с радостью позволяем убедить и обольстить себя, мы путешествуем обратно во времени, назад к юности.

Мы ведь считаем, что имеем право на вечную молодость, и путешествие требует, чтобы мы забывались и грезили. Это не так уж и сложно. Нужно только выбрать себе город, найти место с красивым видом и хорошей музыкой, заказать вина и анисовой водки, ввязаться в спор с незнакомцами, пообщаться с юными легкомысленно одетыми девицами и с длинноволосыми юношами, которые носят карманные издания в пиджаках, поболтать о политике и литературе, об Антонио Грамши[67] и Пьере Паоло Пазолини[68].

И вот мы уже возвращаемся в утраченное время, во вновь обретенное время. Мы переходим с балкона в зал, садимся за единственный стол в центре помещения, теперь можно и поспорить. Революция по-прежнему возможна, но как устроить бунт и кто будет организовывать новое общество? Всемирная революция должна стартовать здесь, в Греции — в колыбели демократии, очаге преобразований, на родине революций, но прежде всего нужно сокрушить капитализм в США и добиться справедливости в Китае. А как быть с мусульманскими странами, созрели ли они для революции в духе греческих идеалов? Революции, цели которой сформулировала в одну из мартовских ночей в четверг подвыпившая афинская молодежь? Нет, не созрели, считаем мы, в этом мы единодушны. Читали ли мы «Пир»? Ведь это революционная книга, ведь она изменила мир? Нет, говорим мы. Разве мы не понимаем, что Платон ошибался в трактате «Государство» и был прав в трактате «Симпозиум»? Все реформы черпают свою силу в Эросе, и любовь — подлинная цель всех революций. Разве мы не читали «Сон в летнюю ночь» Шекспира? Действие происходит в Афинах, на великом празднике любви, бесконечной и безграничной. Шекспир провозглашает триумф любви, с любви начинается новый отсчет человеческой жизни. И все, как всегда, начинается в Афинах. Да, соглашаемся мы. Мы позволяем себя убедить — и Сократу, и Шекспиру, и афинской молодежи. И неожиданно сами оказываемся в самом центре революции, в центре преобразований. Да, наконец-то мы в Афинах. Городе юности, городе мечты.

Скоро три часа, в кафе начинает мигать свет. Революция, может, только начинается, но вот кафе уже закрывается, и мы вынуждены попрощаться со своими новыми друзьями.

— Да, а кстати, где мы будем спать? — спрашиваю я.

— У нас два места в хостеле, там есть общий спальный зал на восемь персон. Так что заночуем по-солдатски, — отвечает Нарве.

— Звучит заманчиво. Словно начинается новое путешествие, — отвечаю я.

— Утром, в половине одиннадцатого, есть автобус в Дельфы. Оттуда мы и начнем свой пеший поход. Мы пойдем горной дорогой, возраст которой — два с половиной тысячелетия. Утром я покажу тебе карту.

Карта примитивная и неточная. Греческие карты, конечно же, значительно лучше турецких, которые кажутся совершенно непригодными. В Турции военные решают, куда можно и куда нельзя идти, что можно увидеть, а что нельзя. По картам можно судить, что Греция более обозрима и свободна, чем Турция, но менее доброжелательна и гостеприимна, чем другие страны, ведь мы привыкли путешествовать, ориентируясь по точным картам, которые показывают то, что есть на самом деле.

Но точных карт нет в продаже. Самые точные карты рисуют люди, которых мы встречаем в пути. Они-то как раз доброжелательны и точны. И так обстоят дела во всех без исключения странах. Самые лучшие карты излагаются устно и жестами, пишутся авторучками на клочке бумаги. А порой случайные прохожие тебе не просто подскажут, как пройти в то или иное место, но и пройдут с тобой часть пути, чтобы показать, где именно дорога сворачивает, где тот самый сложный поворот. Это самый надежный метод — именно так ты и путешествуешь, осваивая пейзажи и дороги, так ты и находишь точный, кратчайший путь, по тропам и дорогам, о которых другие не имеют представления. Это и есть наш путь, наши маршруты, наши перекрестки. И все это не имеет никакого отношения к картам и дорогам.