— Мы бездомные, — говорит Нарве и вытаскивает из спального мешка нож.

Он разглядывает его в свете костра.

— Теперь мы опасны для окружающих, — улыбается он. — Таких, как мы, следует бояться.

Он встает, ходит по террасе, фехтует ножом, словно хочет прогнать мрачные мысли и предчувствия.

— Это мы бродяги, это нас следует бояться, — говорит он нашим двойникам.

И они засыпают на террасе.

Ночь выдалась чересчур холодная. Упакованные в спальные мешки, мы все время ерзаем. Мы то и дело засыпаем и просыпаемся, и так до самого рассвета. Кричит петух, с минарета доносятся звуки молитв, светит солнце, становится тепло. Мы надвигаем шапки на глаза, спим несколько часов, на солнце и в тепле. Потом становится слишком жарко лежать в мешках, в шапках и шерстяных свитерах, пиджаках и брюках. Мы встаем. Доедаем свои запасы и пьем воду, надеваем сапоги и взваливаем рюкзаки, теперь мы готовы отправиться в путь.

Нам предстоит нелегкое восхождение, мы идем через сосновый бор. Пьянящий аромат сосновых иголок и земли, солнце пробивается сквозь ветви, трава и листва прогреваются, потрескивают под ногами. Усталость и холод испаряются вместе с потом, алкоголь и страхи выветриваются, заботы и слова забыты, мы в пути.

Еще несколько часов назад мы замерзали, а сейчас нам жарко. Все-таки у нас очень тяжелые рюкзаки. От чего-то пора избавиться. Но не можем же мы выбросить одежду, придется выкинуть туалетные принадлежности и книги, всякую всячину, которая весит очень много, — пакет для еды, термос, дезодоранты и романы Томаса Манна и Вирджинии Вульф. Мы выбрасываем все, без чего сможем обойтись, так что у нас остается оптимальный вес. Мы оставили все только самое необходимое: десять-двенадцать килограммов — одежда, еда и напитки, спальные мешки. Никаких матрасов, никаких палаток и лишней экипировки. Нам предстоит тяжелый и долгий путь.

Одно удовольствие идти, когда на тебе хорошая обувь, подъемные рюкзаки, от которых не болит спина, когда одежда сухая и еще не успела промокнуть от пота и дождя.

Тогда тебе легко передвигаться. Ты идешь на автомате, просто переставляешь ноги, одну за другой, и даже забываешь, что идешь. Мы забываем про сам процесс ходьбы и напряжения. Зрение, слух и обоняние обостряются, мы сосредоточены, от нашего внимания не ускользает ничто, мы реагируем на каждый шорох, каждый звук, каждое движение. Вот взлетает птица. Солнце скользит по верхушкам деревьев, от земли поднимается пар. Вот светятся цветы анемоны. Вот течет вода, вот вода стоит неподвижно. Вот ручей за камнем, где нежатся форели, мы пьем из него. Снег тает, следы на снегу. Ковер из болота, болотная трава дрожит от ветра.

Чем дольше путь, тем меньше думаешь, ритм ходьбы не способствует размышлениям. Наше внимание приковано к тому, что мы видим и слышим, чем дышим, на эти цветы, ветер, деревья, которые сливаются с пейзажем — с рекой, горой, дорогой.

Но через некоторое время ноги начинают ныть, одежда уже промокла от пота, и единственное, о чем мы думаем — это где бы спрятаться от солнца.

Тяжелое восхождение, обжигающая жара, чересчур плотная одежда, тяжесть рюкзаков, мускулы болят, сердце стучит, пульс учащен, ноги идут, но уже не сами по себе — мы заставляем их передвигаться. У нас есть негласный договор, неписаное правило, что мы никогда не жалуемся друг другу. Просто когда поход становится чересчур тяжелым, мы сокращаем остаток дневного пути. Жалобы могут испортить все путешествие, это мы хорошо знаем, поэтому идем молча. Именно молчание нас и объединяет, поэтому мы и можем идти долго и преодолевать тяжелые маршруты, вместе, держа минимальную дистанцию. Дистанция составляет не более ста метров, мы идем каждый сам по себе, мы молчим.

Вдруг Нарве падает, неужели он сломал ребро? Он не говорит ни слова. Я ринулся к нему сквозь кустарник, не разбирая дороги, срывая кожу, теперь рука и живот у меня окровавлены.

Мы смеемся, когда доходим до места, где решили остановиться и отдохнуть, сделать привал. Мы лежим в траве и созерцаем собственные раны, не теряя чувства юмора, — ведь пока шли, молча и стоически, нас жалили и кусали насекомые, нас украшали синяки и ссадины. Нам все нипочем — нас не узнать, у нас новые лица, опухшие глаза, потрескавшиеся губы и обожженная кожа. Мы выглядим как двое бродяг, у нас рваные пиджаки и штаны с пятнами и грязью на коленях. Лежа в траве, мы потешаемся сами над собой, ничего себе вид у нас.

— И это только начало, — рассуждает Нарве. — Я представляю, как мы будем выглядеть через неделю, когда заявимся в ресторан в Фетхие и закажем там пияз и бутылку красного вина.

— А вдруг мы не придем? — отвечаю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что нам будет нелегко вернуться обратно, к нормальному образу жизни, к тому, чем мы занимались прежде, перед тем, как отправились в поход. Я не знаю, но ведь это, возможно, и есть настоящее начало, начало новой, совсем другой жизни, другого образа жизни.

Несколько часов мы проводим в тени, на траве.

Потом пускаемся в путь. Вот и Гёйнюк Яласи, то есть вершина Гёйнюк. На самом верху расположен старый полуразрушенный дом, он стоит на толстых высоких сваях. Мы открываем дверь и обнаруживаем, что дом пуст, только старые шерстяные ковры расстелены на полу. Мы решаем здесь переночевать, подметаем полы и ковры, и вдруг слышим звуки флейты. Мы спускаемся по лестнице, и за домом, под апельсиновым деревом видим: человек с белой бородой и в черной шляпе играет на флейте. Он вдруг вскидывает правую руку, а потом роняет ее на бедро, это обычная команда пастуха собаке, чтобы она заняла свое место. Но у него нет собаки, этот жест адресован нам. Он повторяет движение: на место. Мы смотрим друг на друга: Нарве и я.

— Он приглашает нас, — догадываюсь я.

Пастух стоит под деревом, в окружении коз, он дует во флейту и повторяет движение рукой. На место. Мы повинуемся и подходим к пастуху, тот подносит руку ко рту, открывает и закрывает рот, словно жует.

— Он приглашает нас поесть, — говорю я.

Мы скидываем рюкзаки и следуем за ним, он по горной тропинке, тут полно коз и мы — два голодных скитальца. Мы идем вдоль холма и видим дом, который постепенно вырастает под деревом — он похож на шалаши, которые мы строили в детстве на деревьях. Впрочем, дом этот выглядит солидно, массивные стены, два этажа, рядом растет дерево, листва достает до покатой крыши, покрытой цветами и травой. Симпатичный дом. Простой дом с маленькой террасой, а за домом есть еще и маленькая пристройка. Кухня и вода, которая подкачивается старым тракторным насосом, из колодца.

Мы взбираемся по лестницам, снимаем с себя сапоги и заходим в комнату. Тут на полу сидит старая женщина, она укрыта косынкой и толстым халатом, у нее борода как у мужчины, но лицо женское, круглое и красное, искаженное болью, она хлопает глазами, тяжело дышит и корчится. Пастух Рамазан показывает на Нарве, он дает понять, что хочет, чтобы Нарве обследовал женщину. Вот это да, ведь Нарве — сын врача, он носит белую рубашку и, возможно, потому напоминает врача. Он всегда держит у себя набор медикаментов: болеутоляющих, успокоительных, снотворных. Может, Рамазан и распознал эти склонности врача у Нарве, или просто это последняя надежда, желание, чтобы кто-то помог?

Доктор Дринк наклоняется и исследует женщину на полу. Одна нога у нее сильно распухла.

— Это признак того, что у нее больны почки, — говорит Нарве. — Но я ничего не могу сделать, — добавляет он. — Ей нужны антибиотики, я дам ей болеутоляющее, это единственное, чем я могу помочь в этой ситуации.

После обследования и некоторых манипуляций, которые, судя по всему, прошли успешно, пожилая женщина, жена Рамазана, уже на ногах и выглядит намного лучше, она даже вроде помолодела. Она готовит еду для нас. Мы сидим на полу в другой комнате, это совмещенная спальня и гостиная. Здесь стоит топчан, на котором спит Рамазан, матрас на полу для жены, а между спальными местами находится камин. В камин подкладывают березовые дрова, настроение улучшилось, стало тепло. Нас угощают куриным супом и хлебом, который мы макаем в похожий на йогурт крем. Затем нам подают яйца всмятку, с перцем и замечательным хлебом, подогретым в печи. Мы пьем ледяную воду, мы смотрим новости по маленькому телевизору, а потом нас угощают турецким чаем со сладкими круглыми ватрушками. Теперь можно и выкурить по сигарете. Мы выходим на маленькую террасу, светит полная луна. У Рамазана в глазах слезы. Кажется, он счастлив. Нарве озабочен, он размышляет, оставить ли Рамазану болеутоляющие таблетки.