Вечером в нашей компании появляются новички, они только что приехали всей семьей. Отцу слегка за пятьдесят, в отглаженных бежевых фланелевых брюках и в белой рубашке с коротким рукавом он выглядит очень молодо. У него красивая жена, намного моложе него, и дочери хороши собой. Вновь прибывшая семья вызывает всеобщее любопытство.

А мы сидим с Андреасом, выпиваем, он жалуется — в голове у него постоянный шум. Этот недуг буквально свел его с ума, разрушил его семейную жизнь. И в один прекрасный день он бросил работу, уехал из Берлина, покинул дом и друзей.

— Если б я не уехал, я бы покончил с собой, — говорит он без всяких эмоций, просто констатируя факт.

Андреас немногословен и не общителен. Он держится особняком, он одинок и чересчур серьезен. С ним, пожалуй, никто и не общается кроме меня. Он бука и молчун, считают все постояльцы.

А мне его общество доставляет удовольствие. О чем только мы с ним не болтаем — о любви, о сексе и обо всем на свете.

У Андреаса длинная густая черная шевелюра и внушительная борода, лица почти не видно. Он носит очки с толстыми стеклами. Но когда он о чем-то увлеченно рассказывает, глаза его вспыхивают. По мне, так он даже по-своему красив.

Новички обедают.

После трапезы жена и дочери оставляют главу семейства в одиночестве. И тогда он дает себе волю и прикладывается к раки. Но этого мало — вдруг ни с того, ни с сего он начинает петь. В его репертуаре песни «Битлз» — «Дорогая Пруденс» и «Черная птица». А когда он приступает к «Роки Раккун», я не могу удержаться и начинаю ему подпевать. Так мы с ним и пропели почти весь «Белый альбом».

Но появляются его жена и дочери, они после душа принарядились, кажется, их смущает, что он, солидный глава семейства, поет с молодежью. Они шипят на него и в шутку бьют по губам, но он не унимается. Мы с ним продолжаем петь — «Облади Облада» и «Пока моя гитара тихо плачет».

Выпив еще немного раки, отец семейства совсем разоткровенничался. Из его исповеди следует, что он, полковник турецкой армии, в молодости был хиппи. И что ему хотелось бы объяснить своей жене и дочерям, каким он был когда-то, в прежней жизни.

— Я был настоящий хиппи, с длинными волосами и бородой, я общался с такими, как он, — говорит он и показывает на Андреаса. — А теперь я полковник. Но это ничего не значит. В душе я остался прежним.

Полковник не может оторваться от раки, он уже пьян, жена и дочери пытаются загнать его в постель, они хотят увести его, но он продолжает сидеть.

— Я люблю свою жену, — говорит он, обнимает и целует ее. — И я люблю своих дочерей.

Теперь все обитатели барака могут убедиться — перед ними образцовое счастливое семейство.

Андреас даже слегка прослезился, он отворачивается и вытирает очки о сорочку, эта семейная сцена ему о чем-то напоминает, она и мне о чем-то напоминает. Мы с Андреасом сидим в обнимку, словно соучастники безымянного преступления.

Наконец молодой жене удается уговорить полковника отправиться на боковую, она уводит его из барака в домик, а сама скоро возвращается и садится за стол со своими дочерьми. Теперь они развлекают меня и Андреаса историями об отце. Вообще-то он веселый человек и хороший отец, преданный друг и товарищ. В первый раз я слышу, как Андреас разговаривает с кем-то, кроме меня, он долго и серьезно беседует с дочерьми полковника. Я сижу молча и слушаю. Я в шоке — Андреас так умно и учтиво общается с девушками. И мать, и дочери внимают ему.

Мы не можем проститься друг с другом в эту магическую ночь, так и сидим вокруг камина до самого рассвета. Нам не хочется расставаться. Никому из нас не хочется прерывать беседу и отправляться спать. К тому же, и спать нам не хочется. Эта ночь без сна — одна из прекраснейших ночей в моей жизни. Три женщины беседуют с Андреасом так доверительно, словно он им отец.

Я сплю три часа, а потом Нарве будит меня. Он уже торопится, нам пора в дорогу, в горы, а потом вниз, на побережье, вдоль шоссе.

— Но я должен попрощаться с Андреасом и семьей, — говорю я.

Мне не хочется уходить. Меня здесь что-то держит, и я не хочу уходить так поспешно, я возражаю, неужели мы не можем остаться еще на несколько дней?

А ведь что-то связывает меня с Андреасом, с полковником, с его женой и двумя дочерьми, что-то необъяснимое и очень важное, думаю я, и неохотно одеваюсь. Накидываю рюкзак на плечи, с похмелья, усталый, и следую за Нарве, по направлению к бараку. Мы завтракаем и оплачиваем свое пребывание, прежде чем покинуть лагерь. Так я и ухожу, не сказав ни единого слова на прощание своей новой семье.

Апрель уже на исходе, скоро май. Из лагеря мы направляемся к Олимпосу, пересекаем реку и попадаем в настоящий лесной туннель, проходим мимо руин маленького городка, и оказываемся на вершине горы, откуда открывается вид на море. Посреди дороги лежит мертвая собака.

Она светло-серой масти, а брюхо у нее черное от грязи, возможно, она сорвалась с поводка, заблудилась и погибла, не выдержав борьбы за существование.

Ничего себе денек, ничего себе конец маршрута. Собака просто застыла, глаза у нее открыты, никакой раны не видно, она цела и невредима, лежит на дороге, и ее никто не трогает — ни птицы, ни звери. Мы тоже не трогаем ее и идем дальше, по козьей тропинке. Есть ослиные дороги, и муловые тропинки, и овечьи тропы, звери дали названия дорогам в горы, мы идем узкой тропинкой к морю, к мысу Гелидония и маяку, который мы отметили на карте.

На маяке никого нет, а у старой сторожки смотрителя — источник, мы напились воды и немного передохнули. Пеший спуск от маяка вниз к набережной в Караозе — пик нашего похода.

Живописная тропинка ведет через сосновый лес, к открытым равнинам, где в тени больших дубов пасутся лошади. Блеют овцы, тут же ослы и козы — все они гуляют на свободе, верный знак, что внизу, у подножья горы, находятся усадьбы. Мы проходим мимо высокогорных пастбищ и маленьких усадеб, и с высоты нашему взору предстают огромные томатные плантации, теплицы вспыхивают на фоне плоского ровного пейзажа, равнина словно поделена на пластик и стекло. Подойдя поближе, мы видим, что теплицы прозрачные.

Кроваво-красные помидоры гнутся под собственной тяжестью, прижимаются к стенам и крышам теплиц, они грозятся выпрыгнуть изнутри, они трескаются, их протыкают ветки. На маленьких узких дорожках в оранжереях играют дети и собаки, кошки, куры и крысы, в конце лабиринта плиточная поверхность с парусиновой крышей, а на маленьком возвышении на стуле в тени под крышей сидит тучный мужчина в черной шапке и курит сигару.

Он напоминает удельного князя, а возможно, он и есть местный заправила, он знаками велит нам подойти, и мы садимся вместе с ним в тень. Я упал в горах и поранил ногу и ребро, и под грудью у меня ноет рана. Большой человек на троне засовывает пальцы в рот и свистит. Он громко зовет кого-то, и скоро приходят мать и дочь, чтобы промыть и перевязать раны. Они кипятят воду, вытаскивают полотенце и промывают раны, смазывают их мазью, те начинают ныть и саднить, это хороший знак. Юная дочь краснеет и опускает глаза, когда втирает мазь в кожу, я стесняюсь и поднимаю глаза как можно выше, чтобы не смотреть на нее, и я не вижу ее юное тело и юные руки, которые массируют мне ребро.

Я переодеваюсь в свежую сорочку, и теперь на подносе с тремя тарелками нам несут с кухни теплый суп. Чечевица и горошек в оливковом масле и йогурт, на вкус кисловато, но блюдо нужно приправить корицей и сахаром, и тогда обед становится просто превосходным. Мы едим, а томатный барон обращается к нам по-турецки и по-русски. Нам подают раки и воду, и теперь уже языковые барьеры нам не помеха, мы слушаем и киваем, курим и пьем, мы отвечаем по-норвежски, и беседа течет сама собой, неспешно и мирно.

Мы идем к берегу, мы хотим отдохнуть и поспать у моря.

На берегу в Караозе есть бунгало, там бар и маленький телевизор, по которому транслируют матч лиги чемпионов между мадридским «Реалом» и мюнхенской «Баварией». Скоро мы обнаруживаем, что болеем за немцев. Испанская публика кидает зажигалки и монетки в Михаэля Баллака и Оливера Канна, немецкая команда воюет с технически подкованным противником и с грубостью публики и выигрывает матч со счетом 1:0. Мы сидим в баре, жуем орехи и пьем пиво, словно мы не продвинулись ни на метр от начала путешествия, словно все усилия и расстояния отменены за несколько минут футбола и пива. Сколько раз, в скольких разных местах мы сидели точно так же, в баре, и болели за игроков, которые бегали по полю — в Мадриде или Лондоне, Манчестере или Милане?