У меня под рукой как раз был сюжет. Я хотел убить свою любимую девушку.

Это было в то время, когда я учился ходить пешком. А это в некотором смысле — полная противоположность обитанию в доме. Ты странствуешь, ты продлеваешь, добровольно или вынужденно, опыт прогулок. Странствуя, ты ощущаешь желанную или нежеланную бездомность. Разве я не хотел пуститься в дорогу, слоняться без дела и цели, лишь бы только идти, в любом направлении, прочь от этого убийственного дома?

Философ ходил каждый день, в офис и обратно.

— Прогулки обостряют мыслительный процесс, — утверждал он.

Идти — значит развивать мыслительную деятельность, идеи, которые приходят во время прогулки, гораздо интереснее идей, которые посещают тебя в состоянии покоя, например, когда ты сидишь в конторе. Большую часть времени он проводил в офисе. А я сидел за его письменным столом, в доме, где он жил. Мне хотелось гулять.

Но не просто туда и обратно, я хотел уйти как можно дальше и идти, пока хватит сил.

Итак, я гуляю по маленьким тропинкам, мимо его дома, иду прямо, потом вверх по склону мимо Больницы Сандвикен, той, что когда-то в прошлом называлась Больницей доктора Мартена. Здесь работала моя мать, она была секретарем врача. Она помогала доктору Мадланду и доктору Лиену, иногда доктору Осе. От своей матери я унаследовал пиетет по отношению к докторам, особенно к психиатрам, она же привила мне интерес к писательскому труду. Она подарила мне мою первую пишущую машинку, она и сама ею раньше пользовалась. Бог знает, сколько документов и отчетов на ней было напечатано. Ну и дел натворила эта машинка!

Когда моя мать умерла, во мне что-то заклинило. Я улетел в Лондон, сел в поезд до Суонси, а потом дошел пешком до Логарна. Там, в отеле «Браун», я обосновался в баре — решил напиться в стельку. Это было мистическое путешествие, путешествие, продиктованное отчаянием.

На похоронах матери я прочитал стихотворение Дилана Томаса: «Не гасни, уходя во мрак ночной. Пусть вспыхнет старость заревом заката. Встань против тьмы, сдавившей свет земной…»

Несколько дней спустя я оказался в самолете. Я просто не знал, куда себя деть. Так, в полном отчаянии, я пустился по следам поэта.

От больницы тропинка ведет к Шюттервейен. Мимо футбольного поля. Мимо старого кооперативного объединения. Низкие блочные дома в два ряда, игровая площадка — без детей. Припаркованные машины, свежепостриженные газоны, асфальт и — полная тишина.

В фигуре, похожей на тень, я узнаю вахтера Осберга. Опираясь на трость, он направляется к многоэтажке и поднимается по лестницам, похожий на новоиспеченного вдовца. Живет он на пятом этаже, а мы когда-то жили на одиннадцатом. На двери нашей бывшей квартиры висит табличка Ларсены. Я вспомнил Иоакима Ларсена, отца Руне: он иногда появлялся на телевидении. Вспомнил я и Руне Ларсена, довольно сносного боксера, хотя его отец был лучше, если верить моему отцу, тоже боксеру. Ну а я превзошел своего отца, у меня до сих пор хранятся письменные свидетельства о былых успехах.

Под многоэтажкой — переход во внутренний двор, отсюда по лестнице спускаешься мимо котельной, по крутому склону. Одна из тропинок от Йомфрудаммен ведет к Лангеваннет.

Так старым почтовым трактом я приду в Осане. Только в двух-трех местах дорогу пересекают развязки.

Я перехожу мост, миную усадьбу. Во время ходьбы думается иначе. Не то чтобы лучше или хуже, но по-другому. О чем я думаю? О том, что голоден и хочу перекусить.

В торговом центре в Осане я купил рюкзак, хорошие горные ботинки, туалетные принадлежности и карманное издание «Новой Элоизы» Руссо. И решил уйти куда глаза глядят.

Кстати, почему бы не начать с Жан-Жака Руссо? В «Исповеди» он писал: «Никогда я столько не думал, не жил с такой полнотой, не становился, так сказать, до такой степени самим собой, как во время своих пеших путешествий. В ходьбе есть что-то, что вдохновляет и оживляет мои мысли, зато, оставаясь на одном месте, я почти не могу думать, мое тело должно двигаться, чтобы привести в движение ум. Вид сельской местности, сменяющие друг друга красивые пейзажи, свежий воздух, хороший аппетит, доброе здоровье, которое я приобретаю при ходьбе, непринужденность кабачков, удаление от всего, что заставляет меня чувствовать свою зависимость и напоминает о моем положении, все это освобождает мне душу, дает великую смелость мысли…»[4]

Руссо не первый и не единственный, кто воздал должное прогулкам и их неоценимой пользе для мышления. Но, пожалуй, он первым из классиков задумался над тем, что такое ходьба. Для него несомненна романтическая ценность прогулок: именно на природе человек чувствует себя безраздельно счастливым. И, кроме того, свободным. Ты сам выбираешь, куда идти.

Ни для кого не секрет, что движение полезно для здоровья. Но именно Руссо призывал покинуть город — и устремиться вперед, к свободе, к сельской идиллии, к природе. По его словам, все это раскрепощает мысли и возбуждает аппетит.

Что же мы будем есть? Жан-Жак, при всей своей любви к природе, которую он так горячо проповедовал, отнюдь не был вегетарианцем. И вот мы находим в его тексте упоминание о дешевой гостинице и предвкушаем сытный обед и приличную выпивку.

Мы уже не совсем во власти природы, но еще не приблизились к состоянию дикости. Мы находимся в неком промежуточном пространстве — пространстве для романтиков.

Мы совершили замечательную прогулку из города — к дикой нетронутой природе.

Но нам еще шагать и шагать. Мы сами и есть пространство между городом и природой, не тронутой влиянием цивилизации. И в этом промежуточном состоянии человек свободен, от него не требуется ни знаний, ни образования. Мы покидаем театры и музеи, искусство, которое припудривает ужасы современной жизни. Но мы и не ушли пока настолько далеко, чтобы не вернуться к теплу домашнего очага и к вечерним беседам.

Вдали от города мы созерцаем сельскую идиллию, ландшафт с прекрасными видами, сменяющими один другой, возделанные земли и маленькие крестьянские дома, дешевую гостиницу и церковь с колокольной башней.

Полная тишина, по словам Руссо, навевает скуку. Наплывают мысли о смерти.

Но ведь можно послушать пенье птиц и журчанье ручья, впадающего в каналы, зажатые каменными глыбами. То там, то сям пасутся стада овец, а на почтительном расстоянии можно увидеть лошадей и кур.

Но прекрасней всего — вид на маленькое озеро, а на нем в лодке — одинокий бродяга. Он гребет одним веслом, время от времени пускает суденышко по воле ветра и волн, а сам ложится на дно лодки и в экстазе восклицает: «О природа! О мать моя! Я всецело под твоей защитой; здесь нет хитрых и коварных людей, которые стали бы между тобой и мной».

Жан-Жак был влюблен в Природу. В каком-то смысле именно она была его любимой женщиной, непорочной. Она заставляла забыть о проблемах и конфликтах. Именно в Природе Руссо видел самое желанное и органичное место обитания.

Возникает впечатление, будто природа для Руссо отождествляется с отсутствием, с отрицанием города и связанной с ним суеты — светской жизни, искусства, шума и всякой фальши. Он призывает уйти из города — от купцов и адвокатов, журналистов и художников, от наук и ремесел. Став частью природы, человек «бродит по лесам, без ремесел, без языка, без жилища, без войн и привязанностей. У него нет потребности в других, и он не желает никому причинять вред. Пока человек не будет противиться внутреннему голосу жалости, он никому не причинит зла».

Путешественник, если верить Руссо, человек простой и мирный. Он свободен. Уйдя из города, он оставил семью, обязательства, занятия. Он попрощался с ответственностью, с деньгами. Он покинул друзей и любимых, отказался от амбиций и будущего. По сути он мятежник, отвергнувший однако и идею бунта. Он блуждает по лесу один, как бродяга. Он бродит по дорогам, не обремененный собственностью, он отрекся от ценностей и возможностей. Единственное, что ему нужно — рюкзак на спине.