– Неужели вам не любопытно как с ним было на самом деле? Теперь всё стало известно.

– Ещё как любопытно!

– Ну не в кабинете же вам рассказывать.

– Понял, но, к сожалению, с рестораном и прочим не вытанцовывается. Возможно как-нибудь потом. А по-другому нельзя?

– Пожалуй, можно. Последнее время я стараюсь литературно обработать рассказы самого Коновалова, а также истории о нём со слов других людей. До конца ещё далеко, да и многое ещё неизвестно, но период низведения Крылова практически готов. Могу дать прочесть, но только обещайте, что это между нами.

– Конечно! И как я забыл, что вы у нас писательница? Правда, не очень плодовитая.

– Да, отсутствие опыта сказывается. По жанру это похоже на приключения Тома Сойера, только советского, и в более широких возрастных рамках.

На следующий день я принесла Костину небольшую стопку распечаток, и ещё раз взяла с него слово о неразглашении. Содержащиеся там истории у меня вылились в форму новелл и воспоминаний самых разных людей – бывших сотрудников милиции, врачей и просто знакомых Коновалова. Разыскать их было не всегда просто. Коновалов к моим поискам относился прохладно, но иногда помогал. Но усилия стоили того, ведь мне хотелось отразить всякие нюансы, которые, на мой взгляд, придают немало своеобразия и прелести этим историям.

Я оказалась права – всю эту кашу заварил Коновалов. Он об этом высказался так,

– Честно говоря, хотелось бы забыть всё это дело, потому что мне за него стыдно. Вернуть назад, так я бы провернул всё гораздо элегантнее, у меня было два или три варианта действий

– Жалко Крылова?

– Ещё чего! Буду я жалеть этого пустозвона. Дело не в нём, дело во мне. По правилам надо было опорочить саму идею, выставить напоказ её нелепую сторону, а я опорочил идеолога.

– С идеей тоже неплохо вышло.

– Романтика, туды её. Видишь ли, в кои веки мне захотелось пошутить, а шутки у меня получаются неважно, и порою выходят боком мне самому. Что делать? Молодой был, поозорничать захотелось.

Знал бы Крылов, что он стал жертвой невинного озорства.

Но это объяснение было каким-то натянутым и нехарактерным для Коновалова, и я сказала,

– Родион, ты не договариваешь. Расценки не повод, здесь имеется личный мотив.

Он вздохнул, посетовал, мол, от психолога ничего не утаишь, и признался, что в шутке был элемент личной мести. А стыдно ему было за то, что он в этом деле повторился.

Затем Родион рассказал о своей первой встрече с Крыловым, и с чего всё это пошло. Из-за своей спесивости парторг даже не запомнил Коновалова, когда они столкнулись впервые. Крылов просто не замечал всяких, по его мнению, мелких сошек. И зря. Коновалов-то его запомнил хорошо. А началось это так.

Новелла о злоключениях профорга

В те годы многие предприятия строили жильё своим рабочим и служащим. Комбинат не был исключением, и уже достраивал многоквартирный дом. Ажиотажа по этому поводу не было. Ведомственное жильё не самый сладкий пряник, оно привязывало человека к месту работы, и не всем это нравилось. Вдобавок к этому, проживание в двухэтажном доме не очень удобно для сельского человека, люди предпочитают частные дома с огородами. Тем не менее, желающие нашлись, и список жильцов был заполнен. Неженатому Коновалову полагалась однокомнатка, и он от неё отказался. Но кое для кого квартира была желанным призом.

В обеденный перерыв к Коновалову подошла женщина лет тридцати и сказала, что она жена столяра Ясыркина, а зовут её Зина. Этот Ясыркин был самым неприметным человеком на комбинате. Тихий и непьющий, работал он без огонька, но старательно. Коновалов ценил его за исполнительность. Зина стала жаловаться, что Ясыркина ни за что, ни про что вычеркнули из списка жильцов. Коновалов сказал,

– Так это вам надо к директору.

– Уже ходила. Разговаривать не стал, ведь я тут не работаю.

– По-своему он прав. Так пусть муж и сходит.

– Не пойдёт он.

– Почему?

– А то вы его не знаете? Рохля он, за себя слова сказать не в состоянии. Ему об этом ещё неделю назад сообщили, а он мне только сегодня мимоходом об этом сказал, будто это пустяк.

Тут Зина расплакалась, и рассказала о своей незатейливой ситуации. Особой новизной она не отличалась. Властная мама и бесхребетный сынок. Как муж, Ясыркин Зину устраивал. Его бесхребетность уравновешивалась некоторыми положительными качествами. Но вот свекровь! Находиться с ней под одной крышей было невыносимо. Зина женщина стойкая, а потому дело у них уже дошло до потасовок. И когда мужа поставили в очередь на жильё, для Зины зажёгся свет в конце тоннеля. Ясыркин тоже мечтал оказаться подальше от матери, так как она до сих пор считала сына подростком, и редкий день для него обходился без увесистого подзатыльника.

Выслушав это, Коновалов спросил,

– А почему ко мне? И перестаньте шмыгать, на меня слёзы не действуют.

– Люди подсказали, и теперь одна надежда на вас, Родион Алексеевич.

Коновалов подумал, а потом сказал,

– Интересную новость вы мне принесли, и вот что я вам скажу: ради вас лично, и ради вашего тюфяка мужа, я бы и пальцем не шевельнул. Но тут дело непростое. Я полагаю, что на месте Ясыркина мог оказаться кто угодно. А это значит, что какая-то свинья наступила на права коллектива, в том числе и на мои. С этим надо бороться беспощадно, и я этим займусь. И если всё получится, то квартира к вам вернётся. Всё. Свободна.

Он развернулся и пошёл к директору. Зина перекрестила его вслед.

Директор оказался не в курсе, и тут же вызвал контролёра Жердева, по совместительству профорга. Жердев объяснил, что неделю назад глава профкома треста Мылов сообщил, что из списка удалён Ясыркин. На вопрос почему, был получен ответ, что он прогульщик. И всё.

Коновалов сказал,

– Товарищ Жердев, вы же знаете, что Ясыркин не прогульщик.

– У них там своё мнение.

– Какое может быть мнение у Мылова, если он Ясыркина в глаза не видывал?

– Откуда я знаю? Может Ясыркин сам отказался? Когда я ему сообщил, он пожал плечами, и ушёл, ничего не сказавши.

– Товарищ Жердев, вы киватель.

– А, вот я бы попросил…, не выражаться, и вообще….

Но директор встал на сторону Коновалова,

– Ты Жердев, и, правда, не на своём месте. Иди отсюда.

Когда Жердев вышел, директор сказал,

– Хорошо, иди Коновалов. Я разберусь.

– Конечно. Но вы можете не успеть.

– Почему?

– Дело это не простое. Не из пустой же прихоти они Ясыркина выкинули? Ясно, что на его место «блатного» вписали. Вот если бы это сделали вы, то всё было бы законно. Я бы и не обеспокоился.

– Почему?

– Вы, хоть и руководитель, а всё равно член коллектива. Имеете право. А вот когда кто-то со стороны, какая-то канцелярская крыса, пусть и высоко сидящая, начинает через вашу голову здесь распоряжаться, то пресекать это следует жестоко и бескомпромиссно.

До директора дошло, и тихо сатанея, он спросил,

– И что ты предлагаешь?

– Действовать. Официальными каналами долго, и на этом пути много баррикад. За это время подселенец получит ордер, и выкурить его из квартиры станет очень трудно. Поэтому действовать нужно быстро, сейчас и неофициально.

– Как именно?

– Главное – информация. Вряд ли кому-то из ростовчан приглянулась ведомственная квартира на селе. Вряд ли этот человек работает на комбинате. Зачем ему плести интриги в тресте, если можно всё решить здесь и без скандала? Нужна фамилия. Мылов её знает. А дальше будет видно.

– А чего это ты так хлопочешь об этом Ясыркине?

– Разве не ясно? Я не о нём, я о себе хлопочу, ведь в следующий раз вычеркнут откуда-нибудь меня, как и любого другого.

Директор проникся, и попросил секретаршу Катю позвонить в трест, и соединить его с Мыловым. Разговор с профоргом длился долго, Мылов изворачивался, но, в конце концов, фамилия прозвучала. Коновалов записал на бумажке – Брюханов Е. Г. Мылов ничего о нём не знал. Стало ясно, что он был всего лишь чьим-то орудием. На комбинате о таком сотруднике тоже не слыхивали.