Инородческие племена сплошной полосой окружали славяно-русское население с запада, севера и востока. Славяно-русское население, продвигаясь на север и восток, понемногу раздвигало эти племена и оттесняло их в разные стороны. Впрочем, не все инородческие племена отступали под напором славяно-русской колонизации. Некоторые, приняв в свою среду славянских поселенцев, сживались с ними и затем, подавленные количеством и отчасти превосходством их культуры, понемногу ославянивались. Таким образом, поступательное движение славяно-русского населения на север и северо-восток сопровождалось не только оттеснением инородческих племен в разные стороны, но и поглощением их, претворением их народности в славянскую.

У нас есть данные, заставляющие думать, что подмеченные нами явления в большей или меньшей степени происходили в более ранние времена славянской колонизации в той части лесной области, которая к началу X в. уже была занята славянами.

В общем курсе русской истории^{65} я приводил вам данные географической номенклатуры, показывающие, что в этой части до славян несомненно обитали финны. Обилие финских названий рек и речек указывает, что финское население было здесь довольно значительным. Если почти каждая речка уже до прибытия славян имела здесь свое имя, которое потом и перешло к славянам, значит, на ней или около нее жили люди, давшие ей это имя.

Но что же, в конце концов, сталось с теми финскими племенами, которые жили на территории, занятой в X в. славянами? Несомненно, что часть их под напором славянской колонизации в VII–IX вв. отодвинулась далее на север и восток. Вот какое, например, доказательство имеется у нас на этот счет. В языке мордвы попадаются слова, заимствованные у литовцев. Очевидно, что это заимствование совершалось в то время, когда мордва жила западнее и соприкасалась с литвой. Судя по тому, в каком количестве сохранились финские названия рек и речек в лесной области, надо полагать, что отступление это совершалось медленно и постепенно, причем нередко устанавливалось и мирное сожительство славян с финнами, которое, весьма вероятно, уже в древнейшее время вело к их смешению. По крайней мере, на той же территории кривичей мы встречаем курганы-могилы и погребения смешанного типа.

Так вскрывается перед нами великое передвижение народов, происходившее в начальные времена славянской колонизации в лесной области нашей страны, и начало того великого процесса, который приводил к антропологическому перерождению славянского наружного типа, и быть может, и славянской психики в русском народе. В настоящем случае история Восточной Европы шла совершенно параллельно с историей Западной. В VI–IX вв. на западе Европы совершалась перетасовка племен и образование новых национальностей. Это делалось на виду и шумно, сопровождалось крупными войнами. То же самое, тихо, бесшумно, совершалось и в глубине лесов Восточной Европы. Но результат вышел один и тот же: антропологическое смешение, образование новой народности.

До половины XII в. большинство славяно-русского населения сосредоточивалось в бассейне р. Днепра и его притоков. От этой главной области, как от ствола ветви, раскидывались в разные стороны сравнительно слабо и редко населенные славянами полосы. В конце XII в. и в начале ΧΠΙ в. мы видим уже совершенно иное распределение населения. Главная масса русских славян сосредоточивается на Днепре и его притоках и на верхней Волге и Оке и их притоках. Каким образом произошло это новое распределение русского населения? В свое время я приводил вам рассказ современника-летописца о том, почему князь Андрей Боголюбский, явившийся в начале второй половины XII в. в Южную Русь вместе с отцом, не остался там, но поспешил уйти на север в Суздальскую Русь. «Всегда в мятежи и в волнении вси бяху, — говорил Андрей впоследствии, оправдывая свое бегство, — и много крови лияшеся, и несть никому ни с кем мира, и от сего вси княжения опустеша… а от поля половцы выплениша и пусто сотвориша»^{66}. Княжеские усобицы с половины XII в. сопровождались обыкновенно уводом в плен жителей. Половецкие набеги еще более ухудшали жизнь на юге в Приднепровье. Не проходило года, чтобы половцы не жгли сел, не уводили в полон жителей. Некоторые нападения их были особенно опустошительны. Так, в 1172 г. половцы около Киева взяли села «без учета, с людьми и с мужи и с женами, и коне и скоты и овьце». Больше всех страдала от половцев Переяславская область, как наиболее выдвинутая в степь, наименее защищенная лесами. В 1185 г., например, половцы взяли все города по Суле, и кн. Переяславский Владимир Глебович заявил великому князю Киевскому Святославу Всеволодовичу: «моя волость пуста от половец»^{67}. Раз создалась на юге такая тревожная жизнь, население, естественно, должно было искать более спокойной обстановки труда, и такая представлялась отчасти в Галицкой земле, отчасти в Смоленской, но более всего — в Суздальской земле, где не было ни княжеских усобиц, ни половецких набегов. Здесь во второй половине XII и первой четверти XIII в. мы замечаем сильное увеличение населения. После Юрия Долгорукого являются новые города по Волге: Ржев, Зубцов, Тверь, Кострома, Унжа, Городец Родилов (ныне село Балахнинского уезда), Нижний Новгород; на левых притоках Волги и вообще на севере от нее: Галич Мерьский, Большие Соли (Солигалич), Чухлома, Белоозерский городок, Устюг Великий; на правых притоках Волги: Шешна на Шоше, Клин на р. Сестре, Дубня на реке того же имени, Дмитров на Яхроме, Звенигород на Москве, Гороховец, Ярополч и Стародуб на р. Клязьме (ныне Клязьменский городок в 14 верстах от Коврова). Для южноруссов Суздальская земля стала казаться необычайно многолюдной, и певец «Слова о полку Игореве» характеризует могущество Всеволода III такими словами: «Великий княже Всеволоде не мыслию ти прилетети издалеча, отьня злата стола поблюсти: ты бо можешь Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти»^{68} и т. д. Но не только южноруссы, сами суздальцы сознавали многолюдство своей земли и ее превосходство над другими русскими землями. Накануне Липецкой битвы 1216 г. в шатре князей Юрия и Ярослава Всеволодовичей происходило совещание их с боярами о том, вступать или не вступать в бой с Константином Всеволодовичем и его союзниками — Новгородцами и Смолянами. Один из старых бояр советовал: «луче бы мир сотворити и дати старейшиньство князю Константину». Эта речь не люба была князьям. Зато понравилась речь одного из Юрьевых бояр, который говорил: «княже Юрьи и Ярославле, не было того ни при прадедех, ни при дедех, ни при отце вашем оже бы кто вшел ратью в сильную землю в Суздальскую, оже вышел цел, хотя бы и вся Русская земля, и Галичьская и Киевская и Смоленская и Черниговская и Новогородская и Рязаньская, никого противу сей силе успеют; оже нынешнии полци, право повержем их седлы»^{69}. Допуская преувеличения в этой хвастливой речи, нельзя, однако не видеть здесь указания на многолюдство земли. Боярин бахвалится именно так, как бахвалились впоследствии люди, видевшие в многочисленности русского народа его силу: шапками-де закидаем (в данном случае — седлами).