Но сейчас это ничего для него не значило.

Ничто из того, что они ему предлагали, не имело никакого значения.

В молодости Ревик был достаточно глуп, чтобы гордиться тем, что имеет доступ к такому большому количеству света и структур. Ему показалось, что это что-то говорит о нём. Он думал, что это делает его особенным.

Теперь это казалось бредом сивой кобылы.

Это усиление его света показалось фальшивым, бессмысленным, как только он перестал нуждаться в нём. Он помнил, как всё было по-другому, когда он был моложе. Тогда это было похоже на наркотик — вкус во рту и ощущение заряда, которого он жаждал. Оно сверкало в его свете, как кокаин для aleimi. Это заставляло его чувствовать, будто он может сделать всё что угодно, но так и наркоман думал, что он может сделать всё что угодно, сидя в халате на своей кухне.

Ревик чувствовал то же самое, когда работал на Салинса, даже в те несколько месяцев, когда стоял во главе нового Восстания.

Вполне логично, что он смешивал этот заряд с настоящими наркотиками, ещё когда работал на Шулеров. В некоторые из тех лет он принимал много наркотиков, обычно с Терианом, но и с другими тоже. Тот горький привкус в горле и носу после того, как он втягивал полоску, был похож на свет Дренгов. Зависимость, да — но также и суровая, отвратительная реальность, проступившая, как только зависимость ослабела, как только он смог посмотреть на неё объективно.

Сам факт зависимости пугал его меньше, чем раньше — вероятно, потому, что всё в этой зависимости стало менее привлекательным, чем прежде.

Может быть, со временем это изменится. Странно, но впервые Ревик усомнился в этом. Что-то в нём наконец изменилось — возможно, безвозвратно.

Здесь, внизу, заряд казался сильнее.

Даже сейчас он был сильнее. Они только начали взламывать его свет, но это чувство умножалось с каждой секундой. Ухудшилось не только чувство вторжения, но и ощущение, будто его вытащили из его тела, будто его свет покрыт отвратительным дерьмом, делающим Ревика маниакальным, агрессивным, холодным.

Теперь он чувствовал это сильнее, с тех пор как…

Разум Ревика запнулся и замер.

Он оглядел побеленную комнату, наполовину ослепнув, когда частички мозаики встали на свои места. Правда поразила его, как удар, настолько очевидная, настолько, бл*дь, очевидная, что он не мог заставить себя не заметить её, как только она стала ясной в его глазах.

Боги, он был идиотом.

Он был слепым дураком.

Это его свет.

Им нужно держать его в сознании, потому что его собственный грёбаный свет питал какую-то часть конструкции. Они использовали его всё это время — вероятно, и в Южной Америке тоже. Балидор сказал, что они взломали эту проклятую конструкцию в Аргентине только после того, как свет Ревика сокрушили, после того, как его структуры повредились до такой степени, что перестали работать.

Балидор признался, что он вообще не мог проникнуть в первичные структуры этой конструкции, пока это не произошло. Он предполагал, что действие по отключению света Ревика каким-то образом повредило конструкцию, возможно, направив через неё слишком много энергии и закоротив её — но гораздо более простое объяснение смотрело им всем в лицо.

Нокаут Ревика равнялся нокауту части конструкции.

Всё это время они пользовались его светом.

Они и теперь им пользовались.

Они использовали его структуры — сами его способности — для питания своей конструкции с тех пор, как он впервые приземлился на Манхэттене. Вот почему Элли так ясно ощутила эту конструкцию, когда они вернулись из Южной Америки. Вот почему он чувствовал это так ясно, почему он ощутил себя полностью погруженным в эти болезненные нити почти сразу же, как они проникли за карантинные стены. Даже после того, как Балидор рассказал ему, какой неуловимой эта конструкция казалась остальной команде разведчиков — даже ему, даже Тарси — Ревик не понял правды.

Он был одним из бл*дских столпов их проклятой сети.

Он был столпом — тем самым столпом, который Балидор не смог опознать.

Неудивительно, что Менлим не хотел, чтобы Ревик использовал свой телекинез. Он не только защищал свет Ревика от повреждений — он знал, что если Ревик воспользуется своим телекинезом здесь, это взорвёт его собственную бл*дскую конструкцию и, возможно, освободит Врега и остальных наверху.

Неудивительно, что они с Врегом так и не смогли как следует разведать эту проклятую штуку.

Одним из универсальных качеств всех конструкций было то, что ты не мог ясно видеть их, когда находился внутри. Если Ревик представлял собой структурный столп и в конструкции Менлима, и в конструкции Адипана, это связывало их… затмевало основные структурные точки для всех членов проклятой инфильтрационной команды.

Они были слепы к этому по той простой причине, что нужно полностью находиться вне конструкции, чтобы ясно видеть её.

Ревик уставился на ряд лиц перед собой, когда всё встало на свои места.

Как только это произошло, он внезапно понял, что должен сделать.

Он должен покончить с собой. Использовать телекинез и вырубить эту бл*дскую конструкцию навсегда, уничтожив собственный свет. Может быть, он даже успеет сделать это вовремя, чтобы Балидор сумел найти Менлима и его дружков до того, как они убегут. Может быть, он успеет сделать это вовремя, чтобы Врег и Джон нашли Касс и Фиграна и спасли его дочь.

Может быть, он успеет сделать это вовремя, чтобы взорвать всё это бл*дское шоу до небес.

— Племянник! — Менлим поднял руку. — Не спеши, сын мой!

Ревик издал смешок, наполовину наполненный неверием.

Он вышел хриплым, сдавленным, лишённым юмора.

Похожее на череп лицо Менлима не шевельнулось. Он уставился на Ревика, и в его бледно-жёлтых глазах отразился какой-то смысл.

— Если ты это сделаешь, Нензи, это ничего не решит. Мы попросту заменим тебя. Если ты хочешь снова увидеть свою дочь…

Ревик издал ещё один резкий смешок, оборвав его.

В этот раз он почувствовал настоящую боль. Его смех звучал так, словно доносился через рот, наполненный битым стеклом, и ощущался примерно так же. Он понял, о чём говорил ему видящий. Он не мог не понимать этого.

Они уже готовили его дочь к этой роли.

Они хотели, чтобы она заняла его место.

Это не будет Касс или Фигран. Это не будет Мэйгар. Это будет тот тёплый, мягкий шар света, который он ощущал вокруг себя ночью, когда его жена была беременна. Это будет та маленькая девочка, которая так похожа на Элли, что у него перехватило дыхание, когда он увидел её в первый и единственный раз.

Он опоздал. Он слишком сильно опоздал.

При этой мысли что-то, наконец, прорвалось сквозь туман, помутивший его разум.

А может, что-то просто сломалось.

Он не принимал сознательного решения.

Он не думал о том, что это разрушит его последний шанс помочь ей, уничтожит его телекинез, так что он даже не сможет покончить с собой. Он не думал о том, что они смогут взять его живым, если он потеряет сознание. Он не думал о том, что потеряет свой последний шанс помочь сыну — или Джону и Врегу, Джаксу, Нииле, Джорагу, Тарси, Балидору.

Он просто знал, что должен найти её.

Он должен знать, где она.

Он прорвался сквозь каждый развевающийся красный флаг в своём свете, сквозь это удушливое чувство в груди и горле, сквозь адреналин, бегущий по венам, сквозь пот и кровь, стекающие по лицу и в глаза. Он искал её, пытаясь найти нить к свету своей дочери через конструкцию, которую они теперь совершенно точно делили.

Впервые с тех пор, как он приземлился в подвале, без щита, Ревик открыл свой свет.

Он послал взрыв своего присутствия, ища свою дочь каждой унцией своего существа, ища её свет в темноте, окружающей их обоих.

Прежде чем он смог найти её…

Что-то ещё ударило по нему.

Это возникло из ниоткуда, как только Ревик вообще открыл свой свет.

Как будто она ждала его.

Воздух покинул его лёгкие, колени подогнулись. Он упал физически прежде, чем осознал причину, прежде чем смог охватить своим разумом всё, что он чувствовал или видел, прежде чем он смог воспринять это хоть с какой-то рациональностью. Он приземлился на побеленный цемент, словно в замедленной съёмке, но и этого не почувствовал.

Он не думал об охранниках, о том, что они, вероятно, приближаются к нему, даже сейчас. Он не мог заставить себя думать об этом.

«Элли».

Он почувствовал её так сильно, что это ослепило его.

Затем это действительно ослепило его, зажгло свет в его глазах так быстро и интенсивно, что Ревик потерял связь с комнатой. Бледно-зелёное сияние затуманило его зрение, затем вспыхнуло… стирая то, что осталось от его физического зрения, заставляя его оставаться на прежнем месте, стоя на коленях, тяжело дыша, чувствуя давление в груди, как будто цементная плита давила на него сверху.

«Элли».

Она ждала его. Должно быть, он чувствовал её ждущее присутствие.

Должно быть, период тишины закончился. Той тишины после смерти.

Его разум думал об этих вещах, но не мог найти в них смысла. Ревик ощутил последние следы этой рациональной нити, и что-то в нём оборвалось. Скорбь разлилась над ним, над его светом. Он понял, насколько закрытым был. Он уже несколько месяцев находился в режиме выживания. Изо всех сил стараясь удержаться на ногах, как всегда. Дрался, как в детстве, как и говорил его дядя.

Всё это теперь, казалось, исчезло.

Боги. Он должен найти свою дочь.

Возможно, это тоже иллюзия. Ещё один отвлекающий манёвр, способ отвлечь его от ребёнка. Он не должен чувствовать Элли так сильно — не настолько сильно. Должно быть, это очередной трюк.

Но, боги, это работало. Это сработало.

Он не мог отпустить её, не мог пройти мимо. Он пытался вспомнить, каково это было в первый раз, когда она находилась в том резервуаре в горах. Он попытался вспомнить, что чувствовал тогда, когда её свет наконец-то вернулся к нему после нескольких недель отсутствия.