До конца ноября не произошло ничего особенного. 29 числа этого месяца датские послы были у государя и подали присланные к ним королевские грамоты: король Христиан требовал, чтоб царь исполнил все то, в чем обязался по договору, заключенному Петром Марселисом, в противном же случае чтоб отпустил с честию королевича и послов. 29 декабря сам царь лично объявил королевичу, что ему без перекрещенья жениться на царевне Ирине нельзя и отпустить его в Данию также нельзя, потому что король Христиан отдал его ему, царю, в сыновья. Королевич отвечал на это письменно 9 января 1645 года: „Бьем челом, чтоб ваше царское величество долее нас не задерживали: мы самовластного государя сын, и наши люди все вольные люди, а не холопи; ваше царское величество никак не скажете, что вам нас и наших людей, как холопей, можно силою задержать. Если же ваше царское величество, имеете такую неподобную мысль, то мы говорим свободно и прямо, что легко от этого произойти несчастию, и тогда вашему царскому величеству какая будет честь предо всею вселенною? Нас здесь немного, мы вам грозить не можем силою, но говорим одно: про ваше царское величество у всех людей может быть заочная речь, что вы против договора и всякого права сделали то, что турки и татары только для доброго имени опасаются делать; мы вам даем явственно разуметь, что если вы задержите нас насильно, то мы будем стараться сами получить себе свободу, хотя бы пришлось при этом и живот свой положить“. Получивши такое письмо, царь велел сказать датским послам, чтоб они королевича унимали, чтоб он мысль свою молодую и хотенье отложил; если же по его мысли учинится ему какая-нибудь беда, то это будет ему не от государя и не от государевых людей, а самому от себя. Послы отвечали: „Думает королевич обо всем этом с своим домом, с своими ближними людьми, а не с нами“.
Вступился в дело польский посол Стемпковский; начал уговаривать Вальдемара исполнить царскую волю, стращая, что в противном случае царь может соединиться с Швециею против Дании, заточит его, королевича, в дальние страны. Вальдемар отвечал Стемпковскому письменно: „Могу уступить только в следующих статьях: 1) пусть дети мои будут крещены по греческому обычаю; 2) буду стараться посты содержать, сколько мне возможно, без повреждения здоровью моему; 3) буду сообразоваться с желанием государя в платье и во всем другом, что не противно совести, договору и вере. Больше ничего не уступлю. Великий князь грози сколько хочет – пусть громом и молниею меня изведет, пусть сошлет меня на конечный рубеж своего царства, где я жизнь свою с плачем скончаю, и тут от веры своей не отрекусь, хотя он меня распни и умертви, я лучше хочу с неоскверненною совестью честною смертью умереть, чем жить с злою совестью. Бога избавителя своего в судьи призываю. А что королю, отцу моему, будет плохо, когда великий князь станет помогать шведам против него, то до этого мне дела нет, да и не думаю, чтобы королевство Датское и Норвежское не могли справиться без русской помощи. Эти королевства существовали прежде, чем Московское государство началось, и стоят еще крепко. Я готов ко всему; пусть делают со мною, что хотят, только пусть делают поскорее“.
25 июня Петр Марселис известил, что королевич Вальдемар с 24 числа заболел болезнью сердечною, сердце щемит и болит, что скушает пищи или чего изопьет, то сейчас назад, и если скорой помощи не подать, то может быть удар или огневая болезнь и королевич может умереть. Но 26 числа постельный сторож на королевичеве дворе Мина Алексеев сказал, что 25 числа королевич кушал в саду; маршалок, чашник, дворяне и ближние люди при нем были все веселы, ели и пили по-прежнему; после ужина королевич гулял в саду долго, а маршалок звал к себе в хоромы чашника, дворян и ближних людей всех, потчевал их, пили вино и романею, и рейнское и иное питье до второго часа ночи: были все пьяны, играли в цымбалы, и доктора он, Мина, сегодня у королевича на дворе не видал.
В то время, как тянулось в Москве это тяжелое для царя дело с королевичем, дурные вести, вести о самозванцах, приходили из Турции, из Польши. В октябре 1644 года греческий архимандрит Амфилохий прислал грамоту из Царя-града, в которой извещал, что в августе месяце двое турок приехали в Константинополь с грамотою к султану, написанною по-русски, и требовали переводчика; им указали Амфилохия; но тот, взявши у них грамоту и взглянувши на ее содержание, ушел с нею в Бруссу и потом переслал ее в Москву. Грамота эта, написанная по-малороссийски, заключала в себе следующее: „Милостивый и вельможный царь! Смилуйся надо мною, бедным невольником! Ты мне отец и мать, потому что не к кому мне прибегнуть другому. Когда я шел из земли Персидской в Польскую, то встретились мне твои люди, казну у меня взяли, самого меня схватили, к тебе не везут, а запродали жидам. Если ты надо мною смилуешься, то будешь отцом и матерью мне, грешному и бедному невольнику, московскому царевичу; если же по милосердию твоему овладею землею Московскою, то будет она мне пополам с тобою“. Подписано: „Князь Иван Дмитриевич, Московской земле царевич, рука власная“. Но еще прежде пришли вести из Польши о двух других самозванцах.
В 1643 году отправлены были в Польшу полномочные послы, боярин князь Алексей Михайлович Львов, думный дворянин Григорий Пушкин и дьяк Волошенинов, по старым делам – о титуле и размежевании путивльских земель. Им даны были два наказа – явный и тайный. В первом между прочим говорилось: если паны будут говорить, что приезжали в московские города для торговли литовские купцы, дорогобужане, посадские люди три человека, и их схватили, отослали в Казань, пытали, в тюрьме держали долго, потом именье у них отняли и выбили за рубеж, – то отвечать: „Пойманы эти купцы в Казанском уезде на реке Волге с заповедным товаром, табаком, везли они табаку в понизовые города пудов с 15, сперва ехали из Дорогобужа мимо Вязьмы воровством, тайно, и Москву объезжали, пронимаясь в Оку-реку, а из Оки в Волгу, и ехали проселочными дорогами, сказывались торговыми людьми, москвичами, крестьянами князя Черкасского и других бояр, табак в селах и деревнях всяким людям продавали, и за то довелись они смертной казни; но государь для короля их пожаловал, казнить не велел, велел учинить наказанье небольшое и отпустить в Дорогобуж, а именья у них никакого не брали. После того приезжали в Нижегородский уезд и на Балахну тайно же шесть человек поляков, привезли с собою шесть возов табаку и продавали, а с остальным табаком пойманы, табаку у них взято пудов с 6, а сами высланы в Москву, но на дороге они убили до смерти троих провожатых и пропали без вести“. О черкасах велено сказать прежнее, что в мирном договоре не условлено перебежчиков выдавать; черкасы в царского величества стороне побыли немногое время, много бед наделали и опять в королевскую сторону отошли.
В тайном же наказе велено было сказать панам: „Великому государю стало подлинно известно, что в 1639 году в январе пришел из черкас в Польшу в Самборщину к попу вор лет 30 или немного больше и стал у попа жить в работниках, и жил с неделю; поп увидал у него на спине герб, а по-русски пятно, и отвел его в монастырь к архимандриту, архимандрит же отвел его к подскарбию коронному Даниловичу; подскарбий пятно осматривал и вора допрашивал, вор назывался князем Семеном Васильевичем Шуйским, сыном царя Василия Ивановича, и в доказательство, что он царский сын, – пятно у него на спине; взяли его в плен черкасы в то время, как царя Василия из Москвы повезли в Литву, и с тех пор жил он у черкас. Подскарбий держал его у себя и сказывал про него и про его признаки шляхте и всяких чинов людям: шляхта и вся Речь Посполитая приказали подскарбию его беречь, на корм и на платье приказали ему давать из скарбу; подскарбий отослал вора в монастырь для наученья русской грамоте и языку, и теперь тот вор в Польше. Да государь же ваш Владислав король больше 15 лет держит в Бресте Литовском в иезуитском монастыре вора, которому лет 30, на спине у него между плечами также герб, и сказывается Расстригин сын“. Если паны скажут, что вор, который назывался Шуйским, уехал к волохам, а волошский государь прислал его голову в Москву, то отвечать: „Неправда, царскому величеству известно, что вор у них в Польше, и они велели бы его сыскать и им, послам, отдали или казнили бы смертию“.