Особое внимание уделял Жданов и пропаганде, направленной на войска противника. 9 июля 1942 года, выступая на совещании фронтовых политработников, он указал на принципиальный недостаток такой пропаганды в условиях тотальной войны — по довоенной инерции советские политработники всё ещё пытались использовать интернационалистские установки, взывая к совести и человеческим чувствам захватчиков. Жданов считал, что в сложившихся условиях это в корне неправильно и, главное, неэффективно. «Мы хотим убедить грабителя, — говорил он, — мы даём ему листовки, в которых указывается, что вот в Ленинграде ходят трамваи, бьёт ключом культурная жизнь, а ему плевать на всю нашу культуру. Он разграбил музеи Гоголя, Чайковского и других, и нечего перед ним оправдываться.
Мы обращаемся к нему и говорим: посмотри-ка, какими великими были Гёте и Шиллер, а какой ты? А ему плевать на Гёте и Шиллера, ибо он воспитан совершенно иначе и Шиллера и Гете понимает по-своему» {457} .
По мнению Жданова, на этом этапе войны действенной будет пропаганда, идущая от силы Красной армии и Советского Союза. Интересны и технические приёмы ленинградской контрпропаганды на вражеские войска, которым Жданов уделял особое внимание. Благодаря мощной радиоаппаратуре советским офицерам спецпропаганды Ленфронта иногда удавалось вклиниваться в вещание немецкого или финского радио со своими передачами или короткими репликами, предназначенными для агитации и психологического воздействия на вражеских солдат. Официально это именовалось «радиодиверсией», а технические исполнители называли проще — «накладками»: советская радиопередача как бы накладывалась, замещала вражескую передачу. Так, в 1942 году ленинградским спецпропагандистам, к особому удовольствию Жданова, удалось сделать очень удачную «накладку» во время ответственной передачи финского радио «Лахти»— солдаты финской армии на подступах к осаждённому городу, слушавшие выступление президента Ристо Рюти, вдруг вместо него услышали в своих радиоприёмниках передачу финской редакции Ленинградского радиокомитета {458} .
Наш герой пытался вникнуть не только в психологию врагов, но и понять мотивы их худшей разновидности — предателей. Юрий Жданов в своих воспоминаниях приводит такую историю: «Во время Отечественной войны немцы забросили под Ленинградом диверсионную группу для разрушения дороги, связывающей осаждённый город с Ладогой. Группу задержали и среди диверсантов обнаружили русского. Он где-то в августе 1941 года под Лугой попал в плен. Его завербовали и направили к нам в тыл.
Узнав об этом, мой отец выразил желание встретиться с этим русским. Отец его спрашивал: сознаёт ли он, на что пошёл? Понимает ли положение жителей Ленинграда? Как он мог решиться на такой поступок? Диверсант бормотал лишь о том, что он не здешний, из каких-то далёких мест.
Рассказывая об этом, отец в сердцах бросил: "У него не сформировалось чувство Родины"» {459} .
Кстати, единственный сын нашего героя в сентябре 1941 года был призван в армию и направлен в 7-й отдел Главного политического управления РККА, занимавшийся пропагандой среди вражеских войск. Здесь, с одной стороны, проглядывает отцовская протекция. С другой стороны, Юрий Жданов блестяще владел немецким языком, и его использовали в армии так, как это было рациональнее для целей войны и победы. Он сотрудничал в «немецкой редакции» управления спецпропаганды — занимался анализом пропаганды противника, работал с перешедшими на нашу сторону немецкими военнопленными, постоянно выезжал на фронты в действующую армию для проведения пропагандистских спецмероприятий, направленных на войска противника.
В январе 1943 года Юрий Жданов участвовал в операции по разложению окружённого немецкого гарнизона Великих Лук. В этом городе ещё в конце ноября 1942 года были окружены более десяти тысяч немецких солдат и офицеров во главе с командиром 277-й пехотной дивизии подполковником фон Зассом. Гитлер в личном сообщении приказал ему ни при каких обстоятельствах города не сдавать, пообещав прорвать окружение — самого фон Засса фюрер наградил Рыцарским крестом, заметив, что после победы назовёт город его именем. Любопытно, что командующий окружённым гарнизоном происходил из баронского рода «остзейских» немцев Эстонии и сам считался в вермахте специалистом по агитации войск противника.
В течение января 1943 года советские пропагандисты, среди них Юрий Жданов, непрерывно давили на психику окружённых, используя громкоговорящие установки, обращения нескольких десятков военнопленных и парламентёров. «Агитштурм» расколол окружённых на сторонников и противников капитуляции. Накануне решающего штурма сдалось до трёх тысяч солдат великолукского гарнизона. Самого Эдуарда фон Засса и его штаб взяла в плен группа майора Эдуарда Лемминга из красноармейцев-эстонцев Эстонского стрелкового корпуса, среди которых было немало участников «солнечной революции» Жданова…
За Великолукскую спецоперацию Юрий Андреевич Жданов был награждён орденом Красной Звезды. Войну он закончил в звании майора в Вене.
Но вернёмся к Жданову-старшему. Широко известен факт исполнения в блокадном Ленинграде 7-й симфонии Шостаковича. Загруженный работой Жданов на ленинградской премьере симфонии 9 августа 1942 года не присутствовал. Но мало кому известно, что именно он поручил своему «личному» пилоту Василию Литвинову вместе с медикаментами и продовольствием для госпиталей доставить из Куйбышева, где жил эвакуированный Шостакович, четыре объёмистые тетради — партитуру симфонии {460} .
«Личный» пилот появился у Жданова после начала блокады — капитан Литвинов из Особой северной авиагруппы был одним из первых лётчиков воздушной трассы Ленинград — «Большая земля». Его пассажирский самолёт ПС-84 перевозил не только Жданова, но и ближайших помощников члена военного совета фронта. Когда не было заданий по транспортировке начальства, «личный» самолёт Жданова эвакуировал жителей Ленинграда и доставлял в город медикаменты и продовольствие.
Кстати, помимо знаменитой Блокадной симфонии примерно в те же дни 1942 года появилось ещё одно музыкальное произведение осаждённого Ленинграда — «Песня о Жданове»:
Несмотря на то что это был типичный для тех лет образец военной поэзии, приправленный «малым культом личности», песня не кажется вымученным официозом. Автором музыки к ней стал выпускник Ленинградской консерватории Михаил Глух, в 1941 — 1942 годах, в самые тяжёлые месяцы блокады, — младший лейтенант на Ленинградском фронте, командир пулемётного взвода. Только после тяжёлого ранения на Ораниенбаумском плацдарме он попал в полк ПВО, а затем, как композитор, в армейский ансамбль войск противовоздушной обороны Ленинграда, где и появилась эта песня.
В марте 1943 года к Жданову с письмом от наркома химической промышленности Первухина прибыли два инженера из атомной лаборатории Курчатова. Для продолжения работ над атомным проектом требовался циклотрон, ранее разрабатывавшийся Ленинградским физико-техническим институтом (ЛФТИ). Жданов поручил председателю Ленгорсовета Петру Попкову найти и эвакуировать в Москву все необходимые детали и материалы. Из кабинета Попкова в Смольном сотрудники Курчатова ежедневно связывались с московской лабораторией. Части ленинградского циклотрона обнаружили во дворе ЛФТИ, где их по распоряжению Якова Капустина, одного из ленинградских заместителей Жданова, закопали перед эвакуацией института ещё летом первого года войны. 75-тонный электромагнит пришлось вытаскивать с площадки завода «Электросила», которая находилась всего лишь в трёх километрах от линии фронта, под артобстрелом противника. Оборудование для атомного проекта отправили из Ленинграда эшелоном по только что пробитому в блокадном кольце узкому коридору {461} .