Я вспомнил случайно подслушанный разговор мамы и Марины на кухне. Квартирантка, действительно, упоминала имя Тенгиза, а еще откровенничала: тех, кто увлекался ею, непременно ждала неприятность. Прямо ля фам фаталь! И только тот, кого она выделяла сама, избегал превратностей судьбы.

— Знаешь, она большая выдумщица, — продолжала Лена. — Сама говорила. В школе влюбилась в старшеклассника Мишку. Он у них первым парнем был. Девчонки кипятком писали, когда его видели. Ну, и Марина тоже поддалась стадному инстинкту. А Мишка — никакого внимания на нее. И тогда она придумала историю о том, как школьный Казанова сошел из-за нее с ума и выбросился из окна. Представляешь?

Я сам слышал, как Марина рассказывала маме свою школьную историю. И о других парнях, которые гибли от страсти к ней, тоже слышал. Квартирантка рассказывала обо всем так убедительно, что трудно было не поверить ей. А может, она и сама верила в свои выдумки? Ей очень хотелось, чтобы мужчины обожали ее, сходили с ума, страдали, бросали все к чертям собачьим, лишь бы добиться ее благосклонности.

Но разве Володя не любил ее искренне? Он всюду ходил за ней как верный пес и задыхался от счастья, если Марина удостаивала его нежного взгляда, всего лишь взгляда… А Иван Морозов? Тот вообще бросил и дом, и работу, и жену Полину. Что же у них с Мариной произошло? Ведь они уехали вместе — значит, любили? Но потом Марина обнаружила, что снова все выдумала, и никакая у них не любовь — все мираж, самообман, неправда, ложь или желание чувств, которых на самом деле она не испытывала. А может, она хотела кого-то забыть? И потому приручила человека, который заменил бы ей того, кого она любила, например, Тенгиза. Но приручить — не значит полюбить. А забыть всегда непросто, даже если очень хочется. Невозможно забыть человека, одно имя которого заставляет сердце биться сильнее. Одно лишь имя… А если он внезапно появится сам? Тогда все теряет смысл, кроме него. Даже если понимаешь, что он — самая большая бессмыслица в твоей жизни. Но об этом думаешь уже потом, когда он снова куда-то пропадает.

Вот в чем вся штука — думаешь потом. Если вообще думаешь.

На той фотографии, которую Лена мне показала, Марина изображена как в тумане: видимо, Александр Васильевич снимал неумело — не в фокусе, выдержку не ту поставил, а может, при печати не ту фотографическую бумагу использовал или слабый фиксаж развел — вот изображение и не закрепилось, а со временем и вовсе помутнело. А может, у него взгляд на женщин — словно затуманенный? Или у меня такой взгляд? Увидел вдруг Марину в дымке минувшего времени. Или всегда ее так видел?

Тогда, давным-давно, о причине ее поступков я не догадывался и все, что происходило, воспринимал как данность. У меня не существовало чувства собственничества на Марину. Я воспринимал ее как свою, но меня не смущало, что своей ее, видимо, считал и дядя Володя — не в том смысле, в каком я; но все же он был, так сказать, мой соперник. Свой — значит человек, которому доверяешь, почти как родственник, а может, и ближе, чем родственник; им не стремишься обладать сам, потому что находишься под его обаянием и позволяешь делать ему с собой все, что он хочет, и даже если он не обращает на тебя никакого внимания, уже счастлив от того, что видишь его, слышишь, дышишь одним воздухом.

— И ты совсем-совсем не ревновал ее к Володе? — спросила Лена, когда я рассказал ей о своей детской влюбленности.

— Нет, — честно признался я. — Сама подумай: я совсем пацан, а она — взрослая женщина. Какая тут ревность? К тому же Володя ведь тоже был своим человеком, другом отца. И мне хотелось, чтобы Марина осталась с ним…

Пока я говорил, Лена задумчиво смотрела на меня.

— Слушай, до меня вдруг дошло: такой человек, как ты, вряд ли способен ревновать, — заметила она. — Ты относишься к редкому типу мужчин. Неревнивый — очень интересное качество человека, но оно говорит явно не в его пользу.

— Почему?

— Потому что он всегда проиграет борьбу за свою Марину, — Лена вздохнула. — Большинство женщин не способно понять такого мужчину. Нас ведь как воспитывали? Не ревнует — значит, не любит. Мужчина — собственник, он просто обязан драться, отбивать у соперников выбранную им женщину, он — завоеватель.

— Извини, любовь — не театр военных действий…

— Ну да, не театр, — согласилась Лена. — Мужчины не понимают: на самом деле выбирают не они — выбирают их, но женщины позволяют им думать, будто выбор сделал сильный пол. Так принято, что-то вроде неписаного закона. Но иногда так хочется театра! Чтобы кипели шекспировские страсти, дым коромыслом, битва титанов и так далее, — она засмеялась. — Женщинам нравится. А если мужчина не ревнует… Обидно, знаешь ли. И не сразу понимаешь, что на самом деле он единственный, кто рассматривает женщину не просто как объект индивидуального сексуального удовлетворения. Скорее он поэтизирует даму, хотя и понимает, что особо поэтизировать нечего.

— Тебе не кажется, что ты начала думать за меня?

— А я не думаю, я знаю, — Лена упрямо мотнула головой. — И ты тоже знаешь, что меня, например, не станешь ни к кому ревновать. Я для тебя как картина в музее. Каждый может любоваться ею сколько захочет. Тебя это абсолютно не волнует, потому что когда ты смотришь на картину — она только твоя и ничья больше. И все, что чувствуют другие, глядя на нее, тебя не касается, потому что тебе важны только твои ощущения…

— Тоже мне нашла, с чем сравнить отношения мужчины и женщины! — не сдавался я. — В конце концов, есть такие люди, которые покупают или даже крадут любимые картины, чтобы они принадлежали только им. Альбомы по искусству я, кстати, никому не одалживаю: они всегда должны лежать у меня под рукой — вдруг внезапно захочется посмотреть на Ренуара или Гогена…

— Перестань! — Лена недовольно поморщилась. — Ты не хочешь признаться, что я узнала о тебе что-то такое, что ты считаешь глубоко личным. Поверь, я буду уважать тебя еще больше за то, что ты не ревнивый, тупой, грубый самец…

Я растерянно молчал. А Лена взяла меня за руку и пожала ее как-то очень нежно и бережно.

Мы бродили по городу, заходили во всякие кафешки, но нигде пока не встретили именно такой шашлык, который так аппетитно описал Игорь Петрович. Впрочем, мне хотелось не мясного, а чего-нибудь холодного, например окрошки, а может быть, просто пломбира с вишнями и чтобы рядом в высоком стакане пузырилась минералка: отправить в рот ложечку мороженого — сделать глоток воды, посмаковать, и снова — мороженое, прохладная вишенка, боржоми. Но и пиво, особенно если оно нефильтрованное, — тоже хорошо. К нему, правда, неплохо бы соленого полосатика или фисташек, или подкопченного кальмара — такой делают во Владивостоке: чуть желтоватые ровные полосочки, в меру подсушенные, пластичные, пахнущие легким дымком, почти без соли.

— О чем ты думаешь? — спросила Лена.

Я почему-то не смог сознаться, что в такую жару меня интересуют пиво и вяленый кальмар. Как-то неприлично: рядом — женщина, которую не видел много лет. И вдруг — пиво, окрошка, полосатик…

— Думаю: как хорошо, что ты приехала, — соврал я.

И зря соврал, потому что Лена вдруг остановилась, покачала головой и вздохнула:

— А я-то уж решила, что ты думаешь о пиве или о чем там еще в такую жару думают мужики? Знаешь, я устала. Хорошо бы сейчас где-нибудь вдвоем оказаться: только ты и я, и не обязательно, чтобы шашлык, — она чуть заметно улыбнулась. — Нам было бы не до него.

— У меня жена дома, — снова соврал я и почувствовал, как краснеют кончики ушей. Аня сейчас работала и еще часа четыре точно не появилась бы дома.

— А у меня — тетка, — Лена вздохнула. — Помнится, когда-то ты так и не нашел «квадрата» для нас. Неужели у тебя и тут нет друзей, которые могли бы дать на час-другой ключ от своей квартиры?

— У меня все друзья женатые, — пояснил я, сказав чистую правду.

— Но тетка, наверное, не будет против, если ты останешься у нас ночевать, — предположила Лена. — Старушка не прочь принять на грудь, а, приняв, засыпает как младенец.