Мне хотелось в ужасе закричать, я представил, как меня раздавит огромный камень, но знал, что меня изобьют до крови, если издам хоть звук. Я съежился, но молчал.

— Не двигайся, парень, — повторил отец и снова со всей силы ударил по колонне. — Однажды эта колонна рухнет, и камень упадет. Возможно, сегодня. — Он снова ударил по колонне, и я опять промолчал. — Не двигайся, парень, — сказал он в третий раз, сел на лошадь и уехал, оставив двух воинов присматривать за мной. — Не разговаривайте с мальчишкой, — приказал он им, — и не разрешайте ему уйти.

И они подчинились.

Мой наставник, отец Беокка, с наступлением темноты пришел мне на помощь, и обнаружил, что я дрожу от страха.

— Твой отец поступил так, — объяснил мне Беокка, — чтобы научить тебя побеждать страх. Но тебе не грозила опасность. Я молился святому Кутберту.

Той ночью и еще много ночей после этого мне снилась огромная каменная глыба, которая на меня падает. В моих снах она падала медленно, дюйм за дюймом, камень стонал, опускаясь так неумолимо, и во сне я был не в силах пошевелиться. Я видел, как скала приближается, знал, что меня медленно раздавит насмерть, и с криком просыпался.

Этот кошмар не снился мне уже много лет, но в тот день я снова проснулся с криком, только теперь я лежал в телеге, на соломе и плащах, под темно-красным плащом.

— Все хорошо, господин, — сказала женщина.

Она ехала со мной в телеге, которая катилась по неровной дороге к Верламикестеру.

— Финан, — позвал я. Солнце слишком сильно светило мне в глаза. — Финан.

— Я здесь, — ответил Финан.

Он ехал верхом рядом с телегой.

Женщина склонилась надо мной, и на мое лицо упала тень.

— Бенедетта, — произнес я.

— Я здесь, господин, с детьми. Мы все здесь.

Я закрыл глаза.

— Нет Вздоха змея, — сказал я.

— Не понимаю, — ответила Бенедетта.

— Моего меча!

— Он вернется к тебе, господин, — пообещал Финан.

— Вармунд?

— Говнюк удрал, господин. — Въехал на лошади прямо в реку. Но я найду его.

— Я сам его найду, — прохрипел я.

— Поспи, господин, — сказала Бенедетта и положила мне на лоб мягкую руку. — Тебе нужно поспать, господин, нужно поспать.

Я заснул, чтобы скрыться от боли. Я слабо помню события после того, как яркий меч Финана перерезал веревку, которая привязывала меня к жеребцу Вармунда.

Меня доставили в Верламикестер. Я помню, как открыл глаза и увидел римскую арку восточных ворот над головой, но, видимо, снова заснул или потерял сознание от боли. Меня положили на кровать, вымыли, а раны, много ран, намазали медом. Мне снова снилась пещера и падающие на меня камни, но теперь я уже не кричал, а проснулся дрожа. Я лежал в комнате с каменными стенами, освещенной зловонными лучинами. Я пришел в замешательство. Какое-то время я думал только о лучинах и зловонии. Их пропитали прогорклым жиром. Затем я почувствовал боль, вспомнил свое унижение и застонал. Я желал забыться сном, но кто-то положил влажную ткань мне на лоб.

— Тебя трудно убить, — сказала женщина.

— Бенедетта?

— Это я, Бенедетта, — подтвердила она.

Она дала мне выпить слабого пива. Я изо всех сил пытался сесть, и она подложила два мешка с соломой мне под спину.

— Мне стыдно, — сказал я.

— Тише, — сказала она и взяла меня за руку.

Я смутился и выдернул руку.

— Мне стыдно, — повторил я.

— За что?

— Я Утред из Беббанбурга. Меня унизили.

— А я Бенедетта из ниоткуда, — произнесла она, — и меня всю жизнь унижали и насиловали, я всю жизнь провела в рабстве, но мне не стыдно. Я закрыл глаза, чтобы сдержать слезы, и она снова взяла меня за руку. — Если у тебя нет сил, господин, — продолжила она, — зачем стыдиться того, что тебе причиняют сильные? Пусть стыдятся они.

— Вармунд, — тихо произнес я имя, как будто проверяя его на вкус.

— Ты убьешь его, господин, — сказал Бенедетта, — как я убила Гуннальда Гуннальдсона.

Я позволил ей держать меня за руку, но отвернулся, чтобы она не увидела мои слезы. Мне было стыдно.

На следующий день Финан принес мой плащ, Осиное жало с поясом, к которому он прикрепил его ножны, сапоги и старый потертый шлем. Не хватало только порванной кольчуги, молота и Вздоха змея.

— Мы сняли все это с мертвецов, господин, — объяснил Финан, положив Осиное жало и шлем на кровать, и я был рад, что это не мой прекрасный боевой шлем с серебряным волком в навершии, потому что волка из Беббанбурга унизили. — Шесть или семь ублюдков сбежали, — сказал ирландец.

— Со Вздохом змея.

— Да, со Вздохом змея, но мы вернем его.

Я ничего на это не ответил. Осознание неудачи было слишком жгучим, слишком сильным. О чем я думал, отплывая из Беббанбурга? Что я сумею проехать через все Западно-саксонское королевство и вырезать гниль, гнездящуюся в его сердце? Мои враги сильны. Этельхельм возглавляет армию, у него есть союзники, его племянник — король Уэссекса, и мне повезло, что я остался в живых, но позор неудачи сводил меня с ума.

— Сколько убитых? — спросил я Финана.

— Мы убили шестнадцать ублюдков, — радостно доложил он, — и захватили девятнадцать пленных. Двое мерсийцев погибли, а несколько серьезно ранены.

— Вармунд, — произнес я, — у него Вздох змея.

— Мы вернем его, — повторил Финан.

— Вздох змея, — тихо сказал я. — Его клинок выкован на наковальне Одина, закален огнем Тора и кровью врагов.

Финан посмотрел на Бенедетту, и та пожала плечами, словно предположив, что мой разум блуждает где-то в другом месте. Возможно, так и было.

— Ему нужно поспать, — сказала она.

— Нет, — ответил Финан. — Ему нужно сражаться. Он Утред Беббанбургский. Он не должен лежать в постели и жалеть себя. Утред Беббанбургский надевает кольчугу, пристегивает меч и несет смерть врагам. — Он стоял в дверях комнаты, за ним ярко светило солнце. — У Меревала здесь пятьсот человек, и им нечем заняться. Болтаются тут, как дерьмо в ведре. Время сразиться.

Я ничего не ответил. Все тело и голова болели. Я закрыл глаза.

— Мы будем сражаться, — сказал Финан. — А потом пойдем домой.

— Может, мне следовало умереть. Наверное, пришло время.

— Не будь таким жалким глупцом, — рявкнул он. — Богам не нужна твоя гниющая туша в Вальхалле, время еще не пришло. У них на тебя есть планы. Как ты всё время нам говорил? Wyrd bið ful áræd? — Его ирландский акцент исказил слова. — В общем, судьба с тобой еще не закончила, и боги оставили тебя в живых не просто так. Ты же лорд, так что вставай, надень меч и веди нас на юг.

— На юг?

— Потому что там твои враги. В Лундене.

— Вармунд, — сказал я и внутренне содрогнулся, вспомнив, что произошло у изгороди на ячменном поле. Как Вармунд и его люди смеялись, когда мочились на мое обнаженное, израненное тело.

— Да, он будет в Лундене, — мрачно сказал Финан. — Побежит домой к хозяину, поджав хвост.

— Этельхельм, — произнес я, называя своих врагов.

— Нам сказали, что он тоже там. Со своим племянником.

— Этельвирд.

— Ты должен убить всех троих, и ты не сделаешь этого, пока греешь задницу в постели.

Я снова открыл глаза.

— Какие новости с севера?

— Никаких, — кратко ответил Финан. — Король Этельстан перекрыл основную дорогу в Линдкольне, чтобы чума не распространялась на юг. И все другие дороги тоже.

— Чума, — повторил я.

— Да, чума, и чем скорее мы будем дома, тем скорее выясним, кто мертв, а кто жив, но я не позволю тебе улизнуть домой, как побитой собаке. Ты добудешь Вздох змея, господин, убьешь своих врагов, а потом поведешь нас домой.

— Вздох змея, — повторил я и сел в постели при одной только мысли, что этот великий клинок в руках врага.

Это оказалось больно. Все мышцы и кости болели, но я сел. Бенедетта протянула руку, чтобы помочь мне, но я отказался. Я спустил ноги на пол и, мучительно дернувшись, встал.

— Помоги одеться, — попросил я, — и найди мне меч.

Потому что мы пойдем в Лунден.

— Нет! — сказал Меревал на следующий день. — Нет! Мы не пойдем в Лунден.

Двенадцать человек сидели рядом с большим залом Верламикестера, который выглядел почти так же, как зал Честера, что неудивительно, ведь и тот, и другой построили римляне. Люди Меревала вытащили скамейки на солнце, где мы расселись, хотя вокруг нас в пыли большой площади перед залом собрались около сотни человек, и все они слушали. Слуги принесли эль. У двери зала копошились куры, за ними лениво наблюдала собака. Финан сидел справа от меня, а отец Ода слева. Два священника и командиры отрядов Меревала. У меня до сих пор все болело. Я знал, что боль не отступит еще несколько дней. Отек с моего левого глаза еще не спал, в левом ухе запеклась кровь.

— Сколько человек в лунденском гарнизоне? — спросил отец Ода.

— Не меньше тысячи, — сказал Меревал.

— А нужно две тысячи, — заявил я.

— Но у меня всего пятьсот человек, — возразил Меревал, — и некоторые больны.

Мне нравился Меревал. Он был трезвомыслящим, разумным человеком. Я знал его с юности, но теперь его борода и волосы поседели, а вокруг проницательных глаз пролегли глубокие морщины. Он выглядел встревоженным, но даже в молодости он всегда казался встревоженным. Он был славным и верным воином, командовал гвардией Этельфлед и вел их с непоколебимой преданностью и достойной восхищения осторожностью. Он не любил рисковать, что, возможно, хорошо для того, чья обязанность — защищать. Этельстан явно ему доверял, поэтому Меревалу отдали под командование отборные войска, которые захватили Лунден, но затем Меревал потерял город, обманутый ложным сообщением, что через Верламикестер наступает вражеская армия.

Теперь вместо массивных крепостных валов Лундена он оборонял эти стены.

— Какие тебе дали приказы? — спросил я.

— Не дать подкреплению из Восточной Англии добраться до Лундена.

— Это подкрепление идет не по дороге, — сказал я, — а на кораблях, и мы видели, как оно прибывает. Корабль за кораблем, полные воинов.

Меревал нахмурился, но для него не стало неожиданностью, что для усиления гарнизона Лундена Этельхельм воспользовался кораблями.