Люди мало нравятся друг другу и не склонны одобрять ближнего: его поступки, поведение, мысли, речь – ничто им не нравится, ничто не по вкусу. Слушая рассказ, внимая разговору или читая книгу, они мысленно представляют себе, как поступили бы сами при тех же обстоятельствах, что подумали или написали бы о том же предмете, и так полны собственными мыслями, что для чужих уже не остается места.

Большинство людей так привержены к пустякам или к своим прихотям, так легко перенимают друг у друга пороки и чудачества, что стремление казаться не таким, как все, было бы естественным и не противоречило бы здравому смыслу, если бы только мы умели не заходить в нем слишком далеко и оставаться в пределах разумного.

«Поступай как другие» – сомнительное правило: за исключением обстоятельств чисто внешних и маловажных – обычаев, моды или приличий, – оно всегда означает: «Поступай дурно».

Будь люди действительно людьми, а не медведями или пантерами, будь они честны и справедливы к себе и другим, что сталось бы с законами, с их текстами и многотомными комментариями к ним, с исками о праве собственности, с актами о введении во владение, со всею так называемой юриспруденцией, а равно и с теми спесивцами, которые только потому так важничают, что им дана власть блюсти и отправлять правосудие? Отличайся люди искренностью и прямодушием, излечись они от предубеждений, кто согласился бы тратить время на ученые диспуты, схоластику и контроверзы? Соблюдай они воздержание, целомудрие, умеренность, кому был бы нужен таинственный лекарский жаргон – сущие золотые россыпи для тех, кто им владеет? Какая жалкая участь ожидала бы вас, законники, врачи, богословы, если бы мы поклялись себе стать благоразумными! Сколько так называемых великих людей оказались бы ненужными как в делах мира, так и в делах войны! Сколько исчезло бы бесполезных искусств и наук, доведенных ныне до высшей степени утонченности и совершенства, хотя необходимы они лишь потому, что служит лекарством от бед, единственная причина которых – наша склонность к злу! Как много со времен Варрона появилось такого, чего не знал Варрон! Не хватит ли с нас и той учености, которою обладали Платон и Сократ?

В церкви на проповеди, в опере или в картинной галерее мы со всех сторон слышим противоположные мнения

об одном и том же предмете. Поэтому я склоняюсь к мысли, что в любой области можно творить как прекрасное, так и посредственное – на то и на другое найдутся любители. Не бойтесь даже отвратительного: отыщутся поклонники и у него.

Феникс певучей поэзии возрождается из пепла: слава его погибла, но потом мгновенно ожила. Публика, этот непогрешимый н бесповоротный в своих приговорах судья, изменила мнение на его счет. Одно из двух: либо она ошибалась прежде, либо ошибается сейчас. Человек, который сегодня решится сказать, что иные сочинения К. плохи, встретит такой же отпор, какой встретил бы вчера, скажи он тогда: «К. – хороший поэт».

Ш-и был богат, а К-ль беден, хотя «Девственница» и «Родогуна» заслуживали совсем не того приема, какой был им оказан. Мы недаром вновь и вновь спрашиваем себя, почему в любом деле один преуспевает, а другой терпит неудачу, и во всем виним случай, стараясь оправдать таким способом собственную несправедливость; уступая ей, мы обходим лучших и выбираем худших, если это идет на пользу нашим делам, наслаждениям, здоровью и жизни.

Звание комедианта считалось позорным у римлян и почетным у греков. Каково положение актеров у нас? Мы смотрим на них как римляне, а обходимся с ними как греки.

Батиллу достаточно было стать мимом, чтобы римские матроны начали за ним гоняться; Роя танцевала на подмостках, а Росцня и Нерина пели в хоре, – этого оказалось довольно, чтобы привлечь к ним толпу поклонников. Тщеславие и дерзость, следствия чрезмерного могущества, отбили у римлян охоту соблюдать тайну и быть скрытными: нм нравилось превращать театр в арену своих любовных похождений, они не испытывали ревности к толпе, заполнявшей амфитеатр, и делились с нею прелестями своих любовниц: вкус их был так неразвит, что они заботились лишь об одном – показать, что они любят комедиантку, даже если она некрасивая женщина и дурная актриса.

Ничто так не помогает уяснить себе истинное мнение людей об изящной словесности и науках, а также о пользе последних для государства, как отношение к тем, кто посвятил себя такой деятельности. Любое, даже самое грубое ремесло, даже самое низкое звание куда быстрее дают надежные н ощутимые преимущества, нежели занятия литературой н наукой. Комедиант, развалившись в карете, забрызгивает грязью лицо Корнелю, который идет пешком. Для многих слова «ученый» и «педант»-это синонимы.

Нередко богач разглагольствует о науке, а ученым приходится хранить молчание, слушать и рукоплескать, если они не хотят прослыть педантами.

Нужна известная смелость, чтобы не стыдиться репутации ученого между людьми, питающими глубокое предубеждение против мужей науки, за которыми они отрицают учтивость, любезность, общительность, почитая их кабинетными затворниками и книжными червями. Невежество- состояние привольное н не требующее от человека никакого труда; поэтому невежды исчисляются тысячами и подавляют ученых числом как при дворе, так и в столице. Если те в свое оправдание ссылаются на пример д’Эстре, Арле, Боссюэ, Сегье, Монтозье, Варда, Шевреза, Новьона, Ламуаньона, Скюдери,[239] Пелиссона и множества других, чья ученость не уступала учтивости; если они дерзают приводить славные имена Конде, Конти, герцогов Шартрского, Бурбонского, Мэнского и приора Вандомского – принцев, умевших сочетать отменные и высокие познания с поистине аттическнм красноречием и римской светскостью, им без обиняков возражают, что это – исключения; если они взывают к самым веским доводам, последние все равно тонут в шуме толпы. Между тем людям следовало бы не осуждать ученых столь бесповоротно, а, напротив, дать себе труд сообразить, что умы, которые, так много сделав для науки, помогают нам правильно мыслить, судить, говорить и писать, должны тем самым способствовать и облагораживанию нравов.

Нужно очень немногое, чтобы отличаться утонченностью манер, н очень многое, чтобы отличаться утонченностью ума.

«Это же ученый! Значит, он неспособен к делам, я не доверил бы ему даже заведовать моим гардеробом»,- говорит политик, и он, разумеется, прав. Д’Осса, Хименес, Ришелье тоже были ни на что не годными людьми и бездарными министрами – они ведь отличались ученостью! «Он знает по-гречески,- продолжает государственный муж, – это книжник, философ!» Но тогда любая афинская фруктовщица, по всей вероятности говорившая по-гречески, тоже, несомненно, была философом, а Биньон и Ламуаньон, которые знали этот язык, – пустыми книжниками! Какой вздор, какую чепуху нес великий, мудрый и столь разумный Антонин, утверждая, что «народы были бы счастливы, если бы император сам был философом или к власти пришел философ», то есть книжник.