В нашем государстве терпят шарлатанов и хиромантов, людей, которые составляют гороскопы и гадают на картах и на решете, узнают прошлое и предрекают будущее, глядя в зеркало и в сосуд с водой. Надо сказать, что эти люди, бесспорно, приносят пользу: они предсказывают мужчинам, что те разбогатеют, девушкам – что они выйдут замуж за своих возлюбленных, сыновьям – что их зажившиеся на свете отцы в конце концов умрут, а молодым женам старых мужей – что их ждет утешение. Таким образом, эти люди за гроши обманывают тех, кто хочет быть обманут.

Что сказать о магии и колдовстве? Теория, лежащая в их основе, темна, принципы туманны, запутаны и похожи на принципы учения о духовидении. Однако люди умные и здравые рассказывают о некоторых поистине удивительных явлениях, при которых присутствовали они сами или их друзья, также вполне достойные доверия. Было бы одинаково неосторожно полностью поверить таким рассказам или целиком их отвергнуть: на мой взгляд, здесь, как и во всем, что касается вещей сверхъестественных, выходящих за рамки обычного, следует держаться середины между слепой верой и вольнодумным отрицанием.

Чем больше языков человек усвоит с малолетства, тем для него лучше; потому родителям следовало бы приложить все старания, чтобы обучить им своих детей. Языки полезны для лиц любых сословий, ибо открывают доступ к познаниям столь же легким и приятным, как и глубоким. Но стоит отложить эти занятия на более позднее время, которое называется молодостью, – и у человека уже не хватает способностей или прилежания, чтобы по собственному почину одолеть их. Впрочем, даже если у него и хватит прилежания, придется убить на заучивание языков то время, которое он мог бы посвятить их применению в жизни, придется зубрить слова в том возрасте, когда хочется проникнуть в суть выражаемых ими вещей, придется признать, что наши первые и лучшие годы были понапрасну потеряны. Большие запасы познаний можно приобрести лишь тогда, когда все само собой врезается в душу, когда память свежа, податлива и остра, когда ум и сердце еще не ведают страстей, забот и желаний, когда к занятиям побуждают ребенка те люди, от которых он зависит. На мой взгляд, у нас так мало истинно образованных людей, или, если хотите, так много людей поверхностных, именно потому, что мало кто помнит о необходимости изучать языки.

Работа над подлинниками – занятие необыкновенно полезное: это самый короткий, верный и приятный путь к приобретению познаний. Прибегая к подлиннику, вы все получаете из первых рук, черпаете из источника; поэтому читайте и перечитывайте его, заучивайте наизусть, цитируйте при случае, вникайте в смысл во всей его глубине, сложности и противоречивости, старайтесь постичь идеи автора, делайте из них выводы. Я советую вам поставить себя на место первых комментаторов текста: пытайтесь до всего дойти сами и только в крайнем случае следуйте ходу их мыслей и перенимайте их точку зрения. Помните: их взгляды – не ваши, поэтому вам легко в них запутаться, тогда как мнения, рожденные вашим собственным разумом, навсегда остаются при вас; их легко вспомнить, когда вы приходите к кому-нибудь за советом, когда вы спорите или просто беседуете. Кроме того, вам будет приятно убедиться, что вас не остановили трудности, казалось бы непобедимые, перед которыми стали в тупик комментаторы и ученые, столь изобретательные, хитроумные и полные никому не нужной эрудиции, ибо они блистают ею там, где и без них все ясно и понятно даже непосвященным.

Применяя эту методу, вы увидите, что лишь из-за человеческой лени педантам удалось так увеличить библиотеки, нисколько их не обогатив, и похоронить тексты под грудой комментариев; при этом лень действует против самой себя и самых дорогих своих интересов, ибо, чем больше на свете книг и исследований, тем больше надобно трудиться – а как раз трудиться лени и не хочется.

Что руководит людьми, когда они выбирают себе тот или иной образ жизни, ту или иную пищу? Забота о здоровье и правильном режиме? Не думаю. Один народ ест мясо после плодов; другой – плоды после мяса; третий начинает трапезу одними плодами, а кончает другими. Разум ли тут причиной или обычай? Разве о здоровье думают мужчины, когда носят глухие камзолы с воротниками и брыжами, – те самые мужчины, которые так долго ходили с открытой грудью? Разве они пекутся о пристойности, когда носят одежду, в которой умудряются казаться голыми? И разве женщины, открывающие грудь и плечи, крепче здоровьем и равнодушнее к требованиям приличия, чем мужчины? Можно ли назвать скромностью то чувство, которое побуждает женщин закрывать не только ноги, но даже ступни, и в то же время требует от них, чтобы они обнажали руки выше локтя? Кто внушил не* когда людям, что на войне надо либо защищаться, либо нападать и потому следует всегда иметь при себе оборонительное и наступательное оружие? Почему они отказываются от него ныне, почему посылают безоружных и одетых в одни куртки землекопов работать под перекрестным огнем противника, между тем как сами надевают высокие сапоги, даже когда едут на бал? Были мудры или простоваты наши отцы, которые сочли бы этот обычай вредным для государя и страны? Впрочем, каких героев почитаем в нашей истории мы сами? Дюгеклена, Клиссона, Фуа, Бусико – а ведь все они носили шлем и панцирь!

Кто может объяснить, почему иные слова в нашем языке процветают, а другие стали отверженными? Ains[261] погибло, и даже гласная, которой оно начинается, такая удобная для связывания его с предыдущим словом, не спасла его: оно уступило дорогу другому односложному слову[262] -своей, можно сказать, анаграмме. Certes[263] прекрасно в своей старости и на закате дней все еще полно сил: поэзия любит его, и наш язык весьма обязан авторам, которые, невзирая на нападки критиков, употребляют его в прозе. Мы не должны были отказываться от слова maint[264] – это истинно французское слово так легко укладывается в любое выражение! Moult,[265] хотя и перешло к нам из латыни, но также в свое время было очень в ходу, и я не вижу, чем Ьеаисоир [266] лучше, нежели moult. Каким только гонениям не подвергалось саг,[267] хотя заменить его у нас нечем: не найди оно защитников среди людей образованных, быть бы ему изгнанным из языка, которому оно так долго служило. В дни своего расцвета cil[268] было одним из прелестнейших французских слов: поэты скорбят о том, что оно состарилось. Douloureux[269] так же естественно происходит от слова douleur,[270] как от слова chaleur[271] происходят слова chaleureux[272] и chaloureux.[273] Последнее употребляется все реже, хотя оно было полезно языку и точно выражало то, что лишь частично выражает chaud.[274] Рядом с valeur[275] должно было сохраниться valeureux, рядом с haine[276] – haineux, с peine[277] – peineux, с frtiit[278] – fructueux, с pitie[279] – pitieux, с joie[280] – jovial, с foi[281] -feal, с cour[282] – comtois[283], с gife[284] – gisant,[285] с haleine[286] – halene, с vanterie[287] – vantard, с mensonge[288] – mensonger, с coutume[289] – coutumier; существуют же вместе с part[290] – partial, вместе с point[291] – pointu[292] и poititilleux,[293] с ton[294] – tonnant, с son[295] – sonore, с frein[296] – effrene,[297] с front[298] – effronte,[299] с ris[300] – ridicule, с loi[301] – loyal,[302] с cocur[303]-cordial, с bien[304] – benin,[305] с mal[306] – malicieux. Heur[307] легко было поместить там, где не станет bonheur;[308] создав такое истинно французское прилагательное, как heureux,[309] оно перестало существовать. Поэты иногда еще пользуются им, но не столько по доброй воле, сколько по требованию размера. Issue[310] процветает, а породившее его issir упразднено, в то время как fin[311] здравствует, а его детище finer умерло; cesse[312] и cesser существуют иа равных правах. Verd[313] не образует больше verdoyer, fete[314]-fetoyer, larme[315] – larmoyer, deuil[316] – se douloir и se condouloir, joie – s'ejouir, хотя то же слово joye образует se rejouir и se conjouir, точно так же как orgueil[317] образует s’enorgueillir. Прежде о людях говорили собирательно gent:[318] это легко произносимое слово вышло из употребления, а вместе с ним и слово gentil. Мы говорим diffame,[319] но забыли, что происходит оно от устарелого fame,[320] часто произносим curieux,[321], но не помним сиге.[322] Мы отказались от si que в пользу de sorte que или de maniere que, [323]- ot de moi в пользу pour moi или quant a moi,[324] от je sais que cest qu’un mal в пользу je sais ce que c’est quun mal,[325] хотя говорить по-старому было проще: в первых двух случаях помогала аналогия с подобными же латинскими выражениями, а в последнем – фраза была на одно слово короче и ее удобнее было произносить в надгробных речах. Обычай выбрал par consequent вместо par consequence,[326] но еп consequence вместо еп consequent,[327] faqons de fairee вместо manieres de faire,[328] но manieres d'agir вместо fagons d’agir; [329] предпочел глагол travailler глаголу ouvrer,[330] etre accoutume – soulior,[331] соnvenir – duire,[332] faire du bruit – bruire,[333] injurier – vilainer,[334] piquer – poindre,[335] faire ressouvenir – ramentevoir.[336] Pensees заняли место pen- sers,[337] которые так чудесно выглядели в стихах. Мы говорим grandes actions, а не prouesses,[338] louanges, а ие loz,[339] mechancete, а не mauvaistie,[340] porte, а не huis,[341] navire, а не nef,[342] armee, а не ost,[343] monastere, а не monstier,[344] prairies, а не prees…[345] А ведь все эти одинаково прекрасные слова могли бы жить рядом в языке, безмерно обогащая его! Обычай путем прибавления, изъятия, перестановки или изменения нескольких букв обратил fralater в frelater,[346] preuver в prouver,[347] proufit в profit,[348] froument в froment,[349] pourfil в profil,[350] pourveoir в provision,[351] pourmener в promener,[352] pourmenade в promenade.[353] Тот же обычай требует, чтобы прилагательные habile, utile, facile, docile, mobile, fertile[354] одинаково оканчивались и в мужском и в женском роде, тогда как vil[355] в женском роде дает vile, a subtil[356]-subtile. Он изменил старинные окончания некоторых слов, превратив seel в sceau,[357] mantel в manteau,[358] capel в chapeau,[359] coutel в couteau,[360] hamel в hameau,[361] damoisel в damoiseau,[362] jouvencel в jouvenceau;[363] при этом мы никак не можем сказать, что французский язык много выиграл от этих замен и подстановок. Так ли уж полезно для языка во всем подчиниться обычаю? Не лучше ли стряхнуть гнет его деспотической власти? А если следовать обычаю, то надо вместе с тем прислушиваться и к голосу разума, который подсказывает нам, как избежать путаницы, и вместе с тем помогает определять корни слов и связь, существующую между живым языком и языками, его породившими.